Дьяволы (The Devils)

Якоб из Торна стоял в раме распахнутых ворот, серый и упрямый, как согнутое ветром дерево, казавшийся крошечным на фоне монстра, который теперь пригибался, чтобы пройти под высокой аркой.

Исполинская тварь, укутанная в ржавую кольчугу, с огромной шипастой дубиной в пушистых кулаках. Мерзость с козлиными ногами, козлиной головой и козлиными рогами, ощетинившаяся оружием. Существо вытянуло шею, пучеглазые желтые козлиные глаза с горизонтальными зрачками выпучились, и оно издало яростное, громоподобное, сотрясающее землю блеяние.

Гнев

Бальтазар приподнялся с жалобным стоном. Где он? Тьма, освещаемая мерцающим пламенем, едкая вонь гари. Это что, ад?

Левая сторона тела невыносимо болела. Голова раскалывалась. Он вспомнил что-то о суде. Постойте, он что, встречался с Папой? Сноп искр, когда барон Рикард потянул за рычаг... связывание, блевотина, фургон, засада! Все нахлынуло разом. Он уже начал жалеть, что это все-таки не ад, когда его зрение обожгло ослепительной вспышкой, а от волны жара он съежился.

Он привалился к стойке, заметил за ней тлеющий труп в фартуке, отшатнулся и едва не споткнулся о принцессу Алексию. Она беспомощно пятилась на заду, ее одежда перепачкалась в золе, по полу низкого общего зала, усеянного сломанной мебелью, обугленными трупами, кусками рухнувшего потолка и несколькими очагами возгорания. Ее полные ужаса глаза были прикованы к высокой женщине, в которой — судя по тайным рунам на мантии, снисходительной ухмылке, не говоря уже о том, что она как раз невредимой проходила сквозь стену огня — Бальтазар безошибочно распознал пироманта немалой силы.

Похоже, планы кардиналов Жижки и Бок по возвращению Восточной Империи в любящие объятия Церкви вот-вот должны были — в самом прямом смысле — сгореть синим пламенем. При обычных обстоятельствах Бальтазару было бы на это глубочайшим образом наплевать, но в данный момент он оказался непреодолимо скован Папским связыванием.

И потому, когда колдунья вскинула руки, чтобы вырвать пламя из ниоткуда, Бальтазар метнулся в совершенно неверном направлении: бросившись между ней и принцессой Алексией. По какой-то счастливой случайности он все еще сжимал в руке свой измазанный экскрементами молитвенный лист, и, когда огонь расцвел навстречу ему, он выставил его вперед, как щит, надписью наружу, сквозь стиснутые зубы шипя защитное заклинание.

Поначалу он испытал колоссальное облегчение, увидев, как пламя отхлынуло, ревя вокруг него, словно огибая стеклянный купол, поджигая стойку, пару табуретов, кусок и без того разрушенного потолка и расшитую кругом папскую накидку одного из мертвых стражников. К сожалению, то ли из-за низкого качества бумаги, то ли из-за молитв на обороте, то ли из-за того, что она слегка промокла под дождем, или из-за неточного начертания рун дерьмом с помощью обрезка ногтя — его облегчение было недолгим. Молитвенный лист начал сперва буреть, затем чернеть, потом его края свернулись, и наконец он вспыхнул.

— А-а-а! — взвизгнул он. — Проклятье! А-а-а! — Когда пламя спало, он швырнул горящий клочок на пол, попеременно то посасывая, то дуя на обожженные кончики пальцев, пытаясь проморгаться от шипящих полос, выжженных на сетчатке. Принцесса отползла назад, сбивая ладонями пятно огня на подоле платья, и Бальтазар сглотнул, когда колдунья шагнула вперед, презрительно скривив губу и прищурив глаза.

— Ты колдун? — требовательно спросила она.

— Маг, — извиняющимся тоном пробормотал он, расшаркиваясь, словно впавший в немилость камергер перед разгневанным монархом, — хотя я питаю к колдовству высочайшее почтение. — Он всегда считал его решительно низшей методологией, уделом безрассудных глупцов, ценящих инстинкты выше интеллекта, но сейчас было явно не время для абсолютной откровенности. — Имею ли я честь обращаться к одной из учениц императрицы Евдоксии?

Колдунья гордо вскинула голову. — Имеешь. — Тщеславие было слишком уж распространенной слабостью среди ей подобных. Бальтазар порицал это, но не гнушался использовать в своих интересах.

— Насколько я понимаю, она была могущественнейшим практиком! — заискивающе зачастил он. — Величайшей в нашей эпохе, — провозгласила колдунья, сузив глаза. — Однажды я видела, как она метала молнии. — Потрясающе, — выдохнул Бальтазар, размышляя про себя о том, каким же нелепым преувеличением это, должно быть, является. — Мое имя... — И он отвесил самый витиеватый приветственный поклон, на какой только был способен, обильно потея в горящем здании в окружении горящих трупов и с все еще ноющими от боли кончиками пальцев. — Бальтазар Шам Ивам Дракси.

Он надеялся, что выражение ее яростного презрения хоть немного рассеется. Это оказалось слишком оптимистично. Скорее, оно усилилось. — Я слышала о тебе.

Он оказался зажат между страхом и удовлетворением. — Надеюсь, хорошее? — Всякое. — Пожары в трактире были жаркими, но от волн жара, исходивших от нее, Бальтазар по-настоящему съеживался, отвернув лицо и сузив глаза в щелочки, пока слюна на его губах высыхала в корку. Воздух вокруг нее мерцал, рукава обугливались, а волосы раздувало в парящее облако восходящими потоками воздуха. Она была сильна, это было очевидно. Но те, кто отдает себя огню, сами становятся подобны огню: безрассудными, разрушительными и лишенными всякой тонкости.

Принцесса карабкалась к дверному проему, колдунья шагнула за ней, и Бальтазар, беспомощно пожав плечами, просто не смог удержаться, чтобы снова не встать между ними. Глаза женщины, тлеющие как угли, метнулись к нему.

— Ты смеешь мне противиться? — выдохнула она.

Бальтазар не был лишен гордости, но она никогда не мешала ему пресмыкаться, когда на кону стояла его жизнь. — Приношу нижайшие извинения за любое кажущееся оскорбление, личное или профессиональное. У меня нет ни малейшего желания препятствовать вам или любому другому члену вашего высокочтимого ковена. Я бы с превеликим наслаждением понаблюдал за тем, как вы обращаете этот хорькоподобный экземпляр в пепел, молнией или чем-то еще, но... — Бальтазар в спешке едва не споткнулся об опаленный труп одного из лучших бойцов Ее Святейшества, а затем выпрямился, подняв руки в знак покорности. — На меня наложили это проклятое Папское связывание!

— Это... Папское связывание? — Колдунья свирепо уставилась на коричневое пятно на его запястье. — Выглядит жалко.

— Вы озвучиваете мои собственные мысли! Но оно куда эффективнее, чем кажется! — У служанки от ног остались лишь почерневшие ветки, но верхняя часть ее тела все еще могла сослужить службу. — Я разгадаю его секреты и сломаю его... — Он издал неблаговидную отрыжку и вынужден был проглотить немного блевотины, — ...но пока что — ургх — боюсь, я вынужден делать все, что в моих сильно урезанных силах, чтобы защитить эту маленькую ласку...

Колдунья вскинула руки. — Тогда гори.

— Обязательно огнем?! — взвизгнул Бальтазар, сжимаясь от очередной волны жара и поднимая дрожащие ладони еще выше, выигрывая время, пока он тянулся своей волей, очень-очень тонко, к двум мертвым стражникам. — Это никогда не было моим коньком!

Мерцание вокруг ее рук стало еще более интенсивным. Он мог разглядеть ее кости, светящиеся внутри плоти, как раскаленный докрасна металл. — А у тебя вообще есть конек? — усмехнулась она, ступая между дымящимися трупами.

— Ну, раз уж вы спросили... — Бальтазар начал едва заметно шевелить пальцами, прокручивая в уме знакомые заклинания, нащупывая суставы, стягивая сухожилия, заставляя жидкости прийти в движение. — Трупы.

Стражник покрупнее рывком поднялся с бульканьем и громким пердежом. На его покрытом волдырями лице застыло кривое выражение удивления, но, к немалому удовольствию Бальтазара, оно не шло ни в какое сравнение с шоком на лице колдуньи.