Дьяволы (The Devils)

Глаза Жижки не расширились ни на йоту. — Наконец-то, — сказала она, — мы нашли точки соприкосновения. — Я знал, что мы их найдем! — ответил он, улыбаясь еще шире. — Какой вы молодец. — Она махнула тюремщикам. — А теперь отведите его в клетки.

Бальтазар стоял с открытым ртом. Старший тюремщик протянул тяжелые кандалы. — Руки, — буркнул он. — Ваше Высокопреосвященство, умоляю! В клетке действительно нет никакой необходимости... — В ней есть необходимость, целесообразность и удобство. — Жижка отмахнулась от него нетерпеливым жестом, словно даже это было большим, чем он заслуживал. — И дело вовсе не в этом. Ваше место — в клетке.

Старший тюремщик захлопнул один браслет на запястье Бальтазара с безжалостным скрежетом храповика. Младший молча шагнул вперед, чтобы проверить, надежно ли они сидят. Бальтазар уже чувствовал эффект. Словно опустить голову под воду: с магической точки зрения чувства внезапно притупились.

— Вы еретик, Бальтазар Шам Ивам Дракси, — сказала Жижка. — Осужденный, признанный виновным и приговоренный Небесным Судом. Вы призыватель демонов и ковырятель в трупах. — Я вынужден решительно возразить против слова «ковырятель»... — За преступления, которые вы совершили — преступления против самого Бога, — не может быть иного искупления, кроме вашей смерти и праведного отправления в ад.

Второй браслет со скрежетом захлопнулся; притупляющий эффект усилился. — Я думал, Спасительница радуется искуплению грешника... — пробормотал Бальтазар. — Спасительница, может, и радуется, — сказала Жижка, отворачиваясь. — Но ваш поводок держит не она.

Бальтазар издал звук, близкий к воплю отчаяния, когда его с совершенно излишней жестокостью швырнули на солому, решетчатая дверь с лязгом захлопнулась за ним, ключи провернулись в нескольких замках, а затем трюм погрузился в почти полную темноту, когда люк запечатали.

Это была не просто клетка, а угнетающе тесная клетка, выстланная грязной соломой, глубоко в лишенном света трюме. — Будь они прокляты! — прорычал он, ударив кулаком по полу, и тут же пожалел об этом; затем вздрогнул, услышав, как кто-то зашевелился, вглядываясь в густые тени. — Кто здесь?

— Всего лишь я, — раздался бумажный хрип барона Рикарда. Неужели Бальтазар, по мере того как его глаза привыкали к темноте, мог различить слабое парное свечение его древних глаз?

— И я. — В щель света просунулись бледные пальцы, нежно обхватив прутья решетки напротив. Лоскуток бледного, покрытого струпьями, костлявого лица и один огромный глаз, окруженный синяками. Санни кивнула в сторону. — И Вигга. — Угх, — раздался кряк. Почти всхлип.

Бальтазар не питал к ней никакой злобы из-за смерти Батист. Она была беспомощна перед собственной природой. Кого он винил, так это коррумпированных кардиналов, младенца-Папу, всю эту гнилую Церковь! И именно им он отомстит!

— Относятся как к скоту, — прорычал он, посасывая сбитые костяшки. — Хуже, чем к скоту. После всего, чем мы пожертвовали! Запирают нас в темноте! В клетках! — А куда еще мне идти? — мягко спросила Санни, убрала пальцы с решетки, отступила в тени и исчезла. — Меня нужно держать в клетке, — услышал он бормотание Вигги. — Так лучше для всех.

— Как вам, блядь, угодно! Но Бальтазар Шам Ивам Дракси не смирится с этим лежа! Откуда-то из темноты барон издал усталый смешок. — Можете не мириться с этим стоя. Но вам придется с этим смириться, это я вам обещаю.

— Нет... — прошептал Бальтазар. Какой практик, стоящий своей соли, не оставит свои самые сокровенные секреты при себе? По счастливой случайности, истинная личность леди Северы оставалась секретом, известным только ему. — Нет... — Он начал улыбаться. Связывание воздействовало на душу, а кто знал о душе больше, чем повелительница тайных искусств, переместившая собственную душу в чужое тело? — Я найду способ освободиться... — Если он сможет передать ей весточку, заручиться ее помощью, возможно, вместе — колдунья ее талантов и маг его калибра... — Я сломаю связывание. Даже если для этого придется обрушить сами столпы творения, он найдет способ. Он подавил едкую отрыжку и сжал прутья решетки так крепко, что у него заныли костяшки. — Клянусь!

Якоб сжал истертые перила так крепко, что у него заныли костяшки пальцев. Иногда казалось: если выдавался момент, когда он не испытывал боли, ему приходилось причинять ее себе самому. Он хмуро смотрел на удаляющийся город; Пламя Святой Наталии мерцало в вечерних сумерках крошечной иглой, отбрасывая слабый отблеск на их кильватер.

— Нам обязательно держать их в темноте? — прорычал он. — Разумеется. Вы забыли, кто они такие, Якоб. — Жижка искоса взглянула на него. — Начинаю подозревать, что вам нужно напомнить об очень многих вещах.

— Всё могло обернуться куда хуже. — Такое заявление он мог сделать далеко не о каждом деле, за которое сражался все эти годы. — Когда-то Троя была великим бастионом против эльфов. Я это видел. С правильным лидером она может стать им снова.

— О, здесь я с вами всецело согласна. — Губа Жижки скривилась. — Именно поэтому я и хотела посадить туда надежного правителя. Предсказуемого правителя. Того, кто положил бы конец великому расколу и воссоединил бы Церкви Востока и Запада. Император Михаил прекрасно послужил бы нашим целям.

— Таковы не были условия связывания Ее Святейшества, — крякнул Якоб.

Жижка издала звук, полный отвращения. — Для человека, давшего обет честности, вы стали слишком уж изворотливы в словах, а для человека, давшего обет нестяжания, ваше высокомерие просто поразительно. Если бы не ваш обет трезвости, можно было бы подумать, что вы пьяны. — Кардинал Жижка пожевала губами и сплюнула через фальшборт в море. — Ее Святейшество, которой, не будем забывать, десять ебаных лет, просила вас проследить за тем, чтобы Алексия была коронована. С этим я вас поздравляю. С этим и ни с чем более, потому что всё, что последовало за этим, было вашим личным проектом, который пустил прахом годы тщательного планирования. Знаете, в чем ваша проблема, Якоб из Торна?

— Меня прокляла ведьма, и я не могу умереть? — О, давайте будем более точными. Вас прокляла ваша любовница, и вы не можете умереть. — Кардинал Жижка сделала шаг ближе, свирепо глядя на него снизу вверх. — И в этом кроется суть! Несмотря на все ваши шрамы, весь ваш горький опыт, весь ваш показной цинизм, вам по-прежнему абсолютно не хватает тринадцатой добродетели. Вы остаетесь неисправимым романтиком.

Искушение перебросить Главу Земной Курии через фальшборт в бурлящее море было крайне велико. В молодости Якоб, скорее всего, так бы и поступил, и к черту последствия. Но за долгие годы он научился сопротивляться искушениям. Он оставил свои ноющие кулаки вцепленными в перила.

— Как и всегда, расчищать руины, оставленные после себя идеалистами, придется прагматикам вроде нас. — Жижка презрительно отвернулась. В сторону Трои, уже тающей вдали. Уходящей в прошлое. — Вы бы не захотели видеть меня своим врагом, Якоб из Торна.

— Разумеется, Ваше Высокопреосвященство. — Якоб смиренно склонил голову, поморщившись от укола боли в шее, когда выпрямился. Затем он поймал ее взгляд. И удержал его. Позаботившись о том, чтобы не осталось никаких недопониманий. — Но вы бы не стали первой.

— Простите за беспокойство.

Брат Диас обернулся и увидел Алекс в дверях. Вернее, отец Диас обернулся и увидел Императрицу Алексию. Он подозревал, что ко всему этому еще придется привыкать. — Ничуть. — Он указал на витражное окно. — Я просто... разговаривал со Спасительницей. — Ей есть что сказать в свое оправдание? — Не больше, чем обычно. Но она прекрасный слушатель.

— У вас есть нечто общее. — Она топталась на пороге. — Можно войти? — Разумеется! — Отец Диас встал, обведя часовню широким жестом. Он уже провел здесь гораздо больше времени, чем в своем предыдущем бенефиции в Небесном Дворце, и это место нравилось ему куда больше. Пусть часовня была скромной по размерам и убранству, но здесь он расценивал свои шансы быть поджаренным огненным шаром, выпитым досуха вампиром или утопленным в гигантской чумной яме как значительно более низкие. А уж шансы совокупиться с вервольфом и вовсе сводились к нулю.