Дьяволы (The Devils)

Она не была чистой. Она не была в безопасности. Она была настолько же грязной и опасной, насколько вообще может быть хоть что-то, чему Бог, или боги, или кто там вообще есть наверху, позволили жить. Если там наверху вообще кто-то есть. Она начинала в этом сомневаться.

В темноте раздались голоса. — Обязательно держать ее в клетке? — Разумеется, отец Диас. Вы же видели, что она такое. — Волк... это не она, Ваше Высокопреосвященство. Волк — это... проклятие!

Презрительный, насмешливый фырк. — Не обманывайте себя, думая, что это можно вылечить. Даже до укуса она была монстром. Викинг, сеющий ужас по берегам Европы, сжигавший церкви и убивавший монахов ради забавы. — Она заслуживает нашей жалости, а не ненависти... — Она не заслуживает ни того, ни другого. Не больше, чем псы, охраняющие Небесный Дворец. Из нее можно сделать оружие, чтобы разить нечестивцев, вселять праведный ужас во врагов Церкви. Только поэтому ей и позволено жить, и ни по какой другой причине.

Язычники сажали ее на цепь в клетке, морили голодом, подстрекали и натравливали на своих врагов. И теперь Вигга видела: язычники и Спасенные ненавидели друг друга не потому, что были такими разными, а потому, что были такими одинаковыми.

— Ты спасла нас, — сказал Диас. Она услышала, как он подошел ближе, его голос стал мягче. — Ты спасла меня. Она услышала, как его пальцы обхватили прутья решетки. Еще мягче, почти шепотом: — Во многих смыслах.

— Я рада, — буркнула она в солому. — Но себя я спасти не могу. — Она не повернулась. Она не хотела его видеть. Жижка была права. Ее невозможно вылечить, и она не заслуживала ни жалости, ни ненависти. Она чувствовала волка внутри: он скулил, умоляя выпустить его. Никогда не спящий. Никогда не удовлетворенный. Всегда, всегда скулящий, чтобы его выпустили.

— Я не безопасна, — сказала она. — Я не чистая. — Она зарылась в солому, пряча лицо. — И никогда такой не буду.

Осторожно, почти с опаской ступая по сходням, Бальтазар поморщился в ожидании какой-нибудь едкой колкости. Слегка неуклюже спрыгнув на палубу, он поднял взгляд, ожидая увидеть эту раздражающую ухмылку, блеск золотого зуба за покрытыми шрамами губами...

Но он не увидел ничего подобного, разумеется, и больше никогда не увидит. Как часто он желал, чтобы она просто исчезла? А теперь, когда ее не стало, ее отсутствие почему-то казалось огромным. Он постоянно думал о вещах, которые должен был сказать. Репетировал то, что мог бы сделать. Прокручивал в голове всё более невероятные сценарии. Он всегда представлял, что одержит над ней какую-то сокрушительную, финальную победу. Или что, возможно, они придут к пониманию, начнут уважать, восхищаться друг другом. Или... кто знает, к чему еще? Хоть к чему-то. К какому-то итогу. А теперь остался лишь дразнящий пролог, оборванный на полуслове, брошенный в процессе написания, которому так и не суждено получить завершение.

Бальтазар был вынужден утереть глаз, притворившись, будто в него попал ветер. Он должен стряхнуть с себя эти саморазрушительные, потакающие своим слабостям, плаксивые блуждания ума. В конце концов, он — один из ведущих некромантов Европы, ради всего святого, повелитель тайн могилы! С какой стати одна-единственная смерть должна была ввергнуть его в такое замешательство?

Он сжал кулаки и втянул полные легкие соленого воздуха. В прошлом он всегда презирал море. Он презирал любые запахи на открытом воздухе, за исключением манящих миазмов кладбища, но его отношение к этому, как и ко многому другому, за последние месяцы претерпело радикальные изменения.

Он был заново выкованным человеком, воодушевленным новой целью! Теперь он понимал, что за долгие годы учебы сам сделал себя мелким. Он загонял свой потенциал в рамки узкой зависти и тесных амбиций. Но принудительная служба Папе, в парадоксе, достойном какого-нибудь античного философа, освободила его от добровольного заточения. Теперь он был готов расти! Мир искрился возможностями, и он был намерен выступить вперед и схватить их!

Он зашагал к Якобу из Торна, который опирался на фальшборт всё с тем же вечно страдальческим выражением лица. — Когда мы можем ожидать, что Ее Святейшество поручит нам новую миссию? — Когда ей понадобятся наши таланты, — крякнул древний рыцарь. — Путь обратно в Святой Город займет не меньше двух недель. Может, три.

— Но не извольте беспокоиться! — Кардинал Жижка последовала за Бальтазаром по сходням на палубу; двое дюжих слуг помогали нести ее багаж. — Вы будете путешествовать с комфортом. — В самом деле, Ваше Высокопреосвященство? — спросил Бальтазар. — Лучшая каюта уже подготовлена.

— Воистину? — Он едва смел вообразить, что другие, а уж тем более сама Глава Земной Курии, будут так готовы вознаградить его перемену в сердце. — Тогда, в духе сотрудничества, я должен поделиться с вами одной весьма важной информацией! Приношу свои извинения, что в свете событий... касающихся Батист... — В горле у него встал комок. Он стукнул себя по грудине и продолжил. — До сих пор момент не казался подходящим, но это откровение касается леди Северы...

— Ах, той самой, что ускользнула, — сказала Жижка. — Именно, хотя самое поразительное... — Той самой, которой вы позволили ускользнуть, — уточнила Жижка. Бальтазар неловко откашлялся. — Уверен, вам захочется услышать... — Тогда вам следует быть одетым подобающим образом, когда будете мне это рассказывать.

Лицо Бальтазара вытянулось, когда старший из двух слуг — которые, как он теперь понимал, с бóльшим основанием могли бы называться тюремщиками — с некоторым усилием извлек пару массивных железных кандалов; в черный металл браслетов были грубо вбиты руны. Руны сдерживания и контроля. Оковы, предназначенные для того, чтобы не дать колдунам использовать магию. Ну, или магам, естественно.

— Руки, — буркнул мужчина. Бальтазар изо всех сил постарался выдавить из себя водянистую улыбку. — В этом действительно нет необходимости. — Зато в этом есть целесообразность, — отрезала Жижка.

— Ваше Высокопреосвященство, прошу вас! Могу ли я сказать пару слов? — Можете ли вы сказать их кратко?

Бальтазар издал тот самый фальшивый нервный смешок. Похоже, даже после всех его недавних триумфов он не мог избавиться от этой привычки, когда нервничал. — Ко мне пришло глубокое осознание, Ваше Высокопреосвященство. Озарение, можно сказать! Должен признаться, что на нашем пути из Святого Города я трижды пытался — и трижды терпел неудачу — сбросить связывание Ее Святейшества. В последний раз, возле стоячих камней близ Никшича...

Якоб со свистом втянул в себя воздух, и Бальтазар, глядя, как глаза Жижки сужаются еще сильнее, осознал, что призыв Герцога Ада, возможно, не найдет должного понимания у видного члена духовенства. — Ну... э-э... не будем зацикливаться... на точной природе доказательств, но я окончательно убедился, что Папа Бенедикта воистину и есть Второе Пришествие самой Спасительницы!

Его признание не вызвало того восторга, на который он надеялся. Жижка сделала долгий вдох через нос и изогнула одну убийственную бровь, глядя на Якоба из Торна. — Наш некромант обрел веру? — Вера не обязательна, Ваше Высокопреосвященство! Я человек разума, и именно разум привел меня к этому выводу! Меня больше не нужно принуждать служить Ее Святейшеству! — Потому что вы трижды пытались сломать ее связывание и трижды потерпели неудачу. — Именно! Якоб снова со свистом втянул воздух.

— Ну, нет... не поэтому. — В этом василисковом взгляде Жижки было что-то такое, от чего Бальтазару было крайне трудно не потерять нить. Ему доводилось стоять перед обнаженными мечами, которые пугали его куда меньше. — А потому что, я хочу сказать... я буду служить ей по доброй воле. Понимаете, я, возможно, всю свою жизнь искал цель. Миссию. Дело, к которому я мог бы приложить свои таланты! — Он улыбнулся. Жижка — нет. Он пока так и не получил никаких доказательств того, что она вообще на это способна. — В конце концов, какая цель может быть выше, чем служить самой дочери Бога?