Дьяволы (The Devils)

— Держи. — Вот так просто Алекс сняла икону с крючка и протянула ему. — Ты уж точно не уйдешь отсюда с пустыми, блядь, руками.

Якоб оглядел неф. — Ты уверена? — Либо это, либо герцогство. Насколько я знаю, Никея сейчас свободна. — Она махнула маленькой картинкой в сторону гулкого пространства наверху, стен, покрытых акрами святых ликов. — Думаю, у нас их тут еще останется достаточно, чтобы как-то перебиться.

Якоб сделал шаг к гробнице Батист и положил руку на крышку. — Это должен был быть я. Давным-давно. Во Втором крестовом походе. Тогда я мог бы быть похоронен здесь. Вместе с героями. Когда я еще заслуживал этого.

Алекс пожала плечами. — Тогда кто бы защитил меня, когда я была в отчаянии?

Якоб взял у нее икону обеими руками. — Возможно, злые люди всё еще могут творить добро. — А если они делают его достаточно часто, разве они не становятся хорошими людьми?

— Возможно, — сказал Якоб. — Возможно, однажды. — Потому что ей хотелось в это верить. Сам он не был уверен, что сможет.

— Что ж, тут еще осталась одна свободная могила. — Алекс кивнула на ту, что была рядом с Батист. Последнюю. — Я оставлю ее свободной для тебя. — Она наклонилась ближе, чтобы прошептать: — На случай, если тебе повезет.

И тогда Якоб рассмеялся. Он обнял Императрицу Трои одной рукой и, как бы больно ему ни было, крепко сжал ее. — Удачи, Алекс, — сказал он, и тут же отпустил ее, и захромал к двери.

— Думаешь, она мне понадобится? — крикнула она ему вслед. Он не обернулся. — Она нужна нам всем, — ответил он.

Всё плохое

— Так и думала, что найду тебя здесь, — сказала Алекс.

— Здесь хорошо. — Санни откинула голову назад, глядя на прорехи голубого неба сквозь шевелящуюся листву. — Солнце сквозь листья и ветер в ветвях.

— Эльф, которому нравятся растения. — Алекс села рядом с ней; полоски солнечного света скользнули по ее покрытому синяками лицу. — Какое клише. — Дело не столько в растениях, сколько в тенях. Иногда просто приятно... дышать.

Повисла тишина. Та, которую Санни не знала, как нарушить. — Мы уезжаем, — сказала она спустя какое-то время. — Я знаю. — Скорее всего, сегодня. Кардинал Жижка заберет нас обратно в Святой Город.

— У нас с ней... вышли кое-какие разногласия. — Знать кардинала Жижку — значит иметь с ней разногласия. — Вообще-то, она пыталась меня убить. — В этом смысле ты находишься в весьма хорошей компании, если это хоть как-то утешает. — Самую малость. — Алекс посмотрела на нее. — Кому хочется быть одному?

Санни уставилась в землю. Словно там, между ее ботинками, было что-то невероятно интересное. — Я впечатлена, что ты дала ей отпор. Полагаю, Императрице нельзя бояться. — Императрица боится всё время. Ей просто нельзя этого показывать. Я пыталась... заставить ее отпустить тебя, но... — Но она отказалась. — Санни всё это совершенно не нравилось. В конце концов, гораздо проще было вообще ничего не чувствовать.

— Жаль, что ты не можешь остаться, — сказала Алекс. — Знаю. Но я не могу. — Жаль, что я не могу поехать с вами. — Знаю. Но ты не можешь.

Очередная тишина. — Кто же теперь будет меня спасать? — Ну, если всё пойдет как надо, полагаю... тебя больше не нужно будет спасать? Алекс смерила ее взглядом. Санни поморщилась, глядя в деревья. — Тогда отец Диас. — Этот дурак даже невидимым становиться не умеет. — Возможно, тебе придется спасать себя самой. — Я боялась, что ты это скажешь.

Налетел ветерок, затряс деревья и промыл пространство между ними. Узкое пространство, но такое, через которое невозможно было перекинуть мост.

— А что, если... — Алекс облизнула губы, понизив голос до шепота. — Они узнают... что я не настоящая... — Теперь ты настоящая. Откуда бы ты ни пришла. — Но то, что я делала... я не хорошая... — Хорошей или плохой тебя делает не то, что ты совершила в прошлом. А то, что ты сделаешь дальше.

Алекс тихонько фыркнула. — Эльф дает Императрице уроки добродетели? — Должен же кто-то, а твой священник трахал вервольфа.

Алекс снова фыркнула, на этот раз от смеха, и Санни была рада, что заставила ее рассмеяться, но вскоре улыбка Алекс угасла. — Я могу... что-нибудь тебе дать? — спросила она. — Ты заслуживаешь... чего-то.

Санни обдумала это. Она могла бы попросить об одном последнем поцелуе. У нее было чувство, что именно этого Алекс и хотела. Но поцелуй — это начало чего-то. Дверь к чему-то другому. Всё веселье заключается в обещании того, что находится по ту сторону. Поцелуй, когда знаешь, что он ни к чему не приведет... чего он стоит? Это просто напоминание о том, чего у тебя нет. Первое предложение истории, которая никогда не будет рассказана.

Санни отвернулась. — Мне ничего не нужно. — Может, мы еще увидимся, — прошептала Алекс. Санни не хотела на нее смотреть. По голосу она догадывалась, что та немного плачет, и не хотела этого видеть. — Может быть. — Якоб всегда говорил: Люди редко хотят слышать правду целиком, и она сочла, что это как раз один из таких случаев. Она встала, отряхнув задницу штанов. — Может быть.

— Это несправедливо, — огрызнулась Алекс, внезапно прозвучав яростно. — Ты рисковала ради меня всем, снова и снова! А я не могу сделать для тебя того же. — Тогда сделай это для кого-нибудь другого. — Санни понравилась эта идея. Что она сделает что-то хорошее для одного, тот сделает что-то хорошее для другого, и однажды всё это вернется бумерангом в большом круговороте добра. Пока такого не случалось, но надеяться никто не запрещал. — Сделай это для всех остальных.

— Для людей, да? — Почему бы и нет? Мне нравятся люди. — Санни сделала долгий вдох. — Жаль, что я не человек.

Алекс уставилась на нее. — Ты лучший человек из всех, кого я когда-либо встречала.

По крайней мере, это было приятно слышать. Возможно, это была самая приятная вещь, которую ей когда-либо говорили. Не то чтобы конкуренция была высока, но всё же.

— Ты только посмотри, — сказала Алекс, со слезами на глазах, но при этом широко улыбаясь. — Оказывается, ты умеешь улыбаться. Санни дотронулась пальцами до своих щек. Казалось, они и впрямь приняли какую-то иную, непривычную форму. — Надо же, — пробормотала она. — Кто бы мог подумать?

Вигга лежала в своей клетке. Ее туда не затаскивали. Она заползла туда сама. Она зарылась в солому — больше крыса, чем волк, — и лежала в темноте, не двигалась, не говорила, не думала, будучи просто куском мяса, и притом нехорошего мяса.

Она была вся изрезана, располосована и изжевана. Рваные раны от гигантских зубов, кое-как зашитые каким-то идиотом. Она теребила бинты и сдирала их, затем теребила струпья и бередила раны, затем другой идиот снова их зашивал, а потом кардинал Жижка надела на нее железный ошейник и сказала, что если она еще раз тронет бинты, с нее сдерут татуированную шкуру кнутом, так что она оставила их в покое. Ее уже пороли раньше, и это было ужасно.

С ногой был полный пиздец. Может, заживет. А может, и нет. Прямо сейчас она не могла стоять и ей было плевать. Она была животным и не заслуживала стоять. Она была животным, и заслуживала носить ошейник, и ползать на брюхе в грязи, и она мочилась прямо там, в солому, где лежала, и даже не откатывалась в сторону.

Батист была ее подругой, а убил ее волк. Волк убил ее, но именно под ногтями Вигги всё еще запеклась ее кровь. Во рту Вигги всё еще стоял вкус ее мяса. Она соскребала налет с языка до крови, плевалась, рыдала, блевала, набивала рот соломой и снова плевалась, но этот вкус был там всегда. И будет там всегда.

Она не видела более ужасного и более жалкого монстра, чем те остатки, что выползли из-под библиотеки, но сама она была еще более ужасной и еще более жалкой, потому что притворялась человеком, и иногда, ненадолго, даже обманывала саму себя. Но в конце концов, она была ебаной идиоткой, которую легко провести.