Дьяволы (The Devils)

— Имея в виду ее Земную Курию, я полагаю? — Вы демонстрируете мудрость не по годам.

Повисла пауза. Алекс перевела взгляд на отца Диаса. Тот вскинул брови и едва заметно кивнул. То, как они здесь оказались, было далеко от приятного. Но она знала, что они шли к этому всё это время.

Воры и Императрицы. Всем им приходится выжимать максимум из того, что им дано. Она сделала глубокий вдох и откинулась на спинку своего неудобного трона. — Мы готовы рассмотреть союз между Церквями Востока и Запада и работать над преодолением великого раскола. — Алекс вперила взгляд в кардинала Жижку. — Но это будет стоить вам пиздец как дорого.

Повисла тишина, пока они обе сверлили друг друга взглядами. Затем кардинал Жижка едва заметно улыбнулась. — У Бога глубокие карманы, — сказала она.

Чужой яд

— Сиськи Спасительницы, он жив!

Якобу снилось, что он падает. Что он горит. Что он погружается в пучину. Ему снился самый конец всего сущего и холод, который приходит после.

Но даже в его снах присутствовала саднящая боль, и он попытался пошевелиться, и боль превратилась в пульсацию, и распространилась от груди к каждой конечности.

— Смотри! Он пошевелился! — Как он мог пошевелиться, дурак, он же должен был утонуть еще несколько дней...

Якоб издал недовольный кряк, но воздух не прошел, и во внезапной панике он извернулся и наполовину выкашлял, наполовину выблевал огромный поток сырой морской воды.

— Сиськи Спасительницы! Он и впрямь жив!

Он рухнул обратно; каждый кашель отдавался сокрушительным ударом кинжала сквозь грудь, сквозь бок, до самых кончиков пальцев на ногах.

Он слышал птиц. Волны плескались о дерево. Резкий дневной свет причинял агонию. Впрочем, как и всё остальное. Свет, тьма, птицы, голоса.

Над ним стояли две фигуры. Ангелы, вершащие суд. — Как он может быть жив? — прошептал один.

Не ангелы, как только глаза Якоба начали привыкать к свету. Рыбаки. Один молодой, другой старый; бороды на двоих хватило бы, чтобы набить матрас.

— Это... — прохрипел Якоб, — ...долгая история...

Его вырвало еще порцией морской воды, затем он отвалился назад и остался лежать на качающейся палубе, получая свежий удар ножом при каждом вдохе и издавая соленый хрип при каждом выдохе. Никогда больше не дышать. Вот в чем заключалась великая надежда. Которую он никак не мог осуществить.

Всё еще жив. Всякий раз, приходя к этому осознанию, он испытывал легкий укол разочарования.

Он чувствовал запах рыбы. Потому что лежал голый в куче рыбы. Выловленный сетью вместе с дневным уловом. Он бы почти рассмеялся, если бы не было так больно.

— Кто правит Троей? — прошептал он.

Молодой рыбак моргнул, глядя на него сверху вниз. — Императрица Алексия.

— Хм. — Якоб позволил голове откинуться назад. Палуба скрипела под ним. Пара белых облаков плыла по синеве. — Это хорошо. По крайней мере, он на это надеялся. Время покажет.

Якоб из Торна — некогда прославленный Великий Магистр Золотого Ордена, некогда неукротимый Чемпион Императора Бургундии, некогда печально известный Главнокомандующий Ливонского крестового похода — сгорбившись, ковылял по Висячим Садам в одолженных рыбацких обносках второго сорта; он потел и ругался, обхватив себя руками, стараясь дышать лишь поверхностно сквозь стиснутые зубы, чтобы наполовину зажившие раны вокруг легких не причиняли ему еще большей агонии, чем та, что уже была.

Базилика казалась бледным пятном сквозь слезы, и он остановился, не дойдя до нее, сойдя с дороги, чтобы прижаться лбом к ближайшему стволу дерева. Всю свою слишком долгую жизнь он упрямо брел обратно, еще более сломленный, чем прежде, на места старых поражений.

— Выглядите так же, как я себя чувствую. — Барон Рикард обмяк на скамье, греясь на солнце, как древняя ящерица. В нем не осталось и следа от того молодого бога, который еще несколько дней назад шествовал по городу, сворачивая головы всему женскому полу от прачек до бродячих кошек. Его черная как вороново крыло грива иссохла до белых прядей. Изумрудные глаза стали мутными и налились кровью. Кожа, напоминавшая свежий фарфор, обвисла, как мешковатая седельная кожа. Не то чтобы Якоб выглядел намного лучше — опухший и облезающий после нескольких дней засолки в морской воде.

— Герцог Михаил проткнул меня насквозь, — крякнул Якоб. — Дважды. А потом уронил на меня статую.

— Пусть гниет в аду, — радостно прокаркал барон. — Где мы трое, без сомнения, однажды воссоединимся.

— Хотя чем именно... — Якоб ахнул от особенно жестокой рези, попытавшись выпрямиться, и быстро передумал, — ...муки проклятых... будут отличаться от моего обычного утра... я понятия не имею.

— Больше вил, пламени и, судя по картинам, которые мне доводилось видеть... — Барон попытался неопределенно взмахнуть рукой, но она была забинтована в белую рукавицу, и он сдался. — ...невероятных предметов в заднем проходе.

— Да что такое... с этими картинами демонов... и задним проходом? — Осмелюсь предположить, это больше говорит о художниках, чем о демонах. Некоторые люди платят за это хорошие деньги. — За картины демонов? — За невероятные предметы в заднем проходе.

— Для одного — пища... — Якоб застонал, дюйм за дюймом опускаясь на скамью рядом с бароном; его ноги дрожали, пока он не сдался и не рухнул на оставшееся расстояние на задницу. — ...для другого — яд.

Очертания той самой знакомой ухмылки всё еще угадывались на иссохшей маске лица барона. — Когда-то мы с вами были ужасом своего времени. А теперь посмотрите. — Как бы ты ни сражался, время не победить. Оно ставит на колени любую Империю, свергает любого тирана.

Окаймленные розовым, испещренные красным, пожелтевшие глаза барона Рикарда скосились в сторону, и от улыбки не осталось и следа. — Вы слышали?

И Якоб почувствовал то самое знакомое падение внутри. Смерть никогда не была сюрпризом. Она следовала за ним по пятам всю его жизнь. Просто никак не могла поймать. Он задумался о том, чтобы просто уйти. Задумался о том, чтобы прыгнуть обратно в море. Но ему нужно было помнить о своих клятвах. Он стиснул зубы. Как человек, приговоренный к порке, ожидающий удара плети.

— Кто? — спросил он. — Батист.

Якоб поморщился. Вот это было больно. Так же больно, как любое ножевое ранение, которое он когда-либо переносил. Он знал многих людей, которые умерли, разумеется. Более или менее всех. Но Батист всегда казалась такой живой. — Что случилось? — прошептал он.

— Если верить брату Диасу... — Барон Рикард пожал плечами. — Она подставила шею.

— Она никогда не могла удержаться от этого. — Якоб издал долгий вздох и посмотрел в небо. — Всегда думал, что уйду первым. Но, с другой стороны, я так думаю обо всех. И всегда ошибаюсь. — Он кивнул на трость, висящую на спинке скамьи. — Одолжишь?

— Разумеется. — Рикард закрыл глаза. — В следующий раз, когда я сдвинусь с места, я планирую, чтобы меня несли.

Если внутри Базилики Ангельского Сошествия мало что изменилось за несколько столетий, с чего бы чему-то меняться за несколько дней? Всё те же бесчисленные ряды скамей, бесчисленные толпы икон, горько-сладкий привкус старого ладана, тишина, в которой каждый шаркающий шаг сандалий Якоба, каждый стук одолженной трости Якоба рождал залп эха.

Впрочем, одно отличие в святилище Второго крестового похода всё же было. Одна из тех двух пустых гробниц теперь была заполнена; свежевысеченный мрамор ее крышки казался странно ярким среди старых героев. Неподалеку стояла Алекс; золото ее венца, драгоценности на пальцах и жемчуга, нашитые на платье, мерцали в свете свечей. Когда Якоб подошел ближе, она обернулась, увидела его, и ее глаза расширились.