Дьяволы (The Devils)

Она посмотрит ему в глаза. Я всё это время ошибалась на твой счет. Ты вернулся за нами. За мной. Ты...

Он замер, глядя в пустоту. — Хороший человек, — прошептал он.

Он отпустил колесо, цепи загрохотали; в спешке он порвал рубашку об один из шипов, протискиваясь под опускающуюся решетку.

— Вы ни за что не догадаетесь, что случилось! — закудахтал он, выскакивая в ночь. — Севера оказалась...

В мире было мало людей, которые повидали больше сверхъестественного, жуткого и непристойного. Но нечестивое зрелище на лужайке перед Афинеумом заставило замереть даже Бальтазара.

Это выглядело так, словно гигантский мешок с животными, людьми и телесными жидкостями рухнул с огромной высоты и лопнул. Ошметки были разбросаны повсюду, колонны Афинеума заляпаны кровью, куски шкур экзотических видов болтались на сломанных деревьях, органы, не поддающиеся идентификации, были щедро раскиданы по склизкой траве.

Посреди этой скотобойни стоял на коленях брат Диас, а неподалеку от него на четвереньках стояла Вигга. Тот факт, что она была по большей части голая, вымазана в крови и внутренностях и издавала странный всхлипывающий скулеж, указывал на то, что она недавно оправилась от одной из своих трансформаций. Что во многом объясняло состояние этого места. Когда дело доходило до производства трупов, она была поистине неисправима.

Бальтазар сморщил нос, расчищая ступеньки от измельченного мяса ботинком, и с недовольным кряком отпихнул в сторону ужасающе деформированную отрубленную руку.

Брат Диас, казалось, пребывал не в самом восприимчивом состоянии духа. Он даже не поднял глаз.

— Как я уже говорил... — Бальтазар осторожно обходил тошнотворное скопление мертвой плоти, деформированных костей, искореженных рук, ног, зубов, рогов. — Вы ни за что не догадаетесь... что случилось...

Он умолк, когда Вигга издала воющий всхлип, перешедший в больной булькающий звук. Становилось ясно, что изрядное количество крови на ней было ее собственной. На ее татуированной спине зияла огромная сочащаяся рана. Одна из ее ног была порвана и вывернута под ней таким образом, что выглядело это совершенно нездорово, одна рука и несколько пальцев тоже были далеко не прямыми. Неужели это кусок ее лица отвис и болтается? Тому определенно не помешала бы повязка.

— А где Батист? — спросил Бальтазар, оглядываясь по сторонам. — Прячется, без сомнения, эта чертова женщина никогда не... подставляет... шею...

Брат Диас медленно покачал головой; его перемазанное кровью лицо было исполосовано слезами. Бальтазар осознал, что между вервольфом и монахом было что-то растянуто. Туша? Жутко искореженная, без большей части черепа. Неужели это... высокие сапоги с латунными пряжками на ее сломанных ногах?

Во рту у Бальтазара внезапно пересохло. Он посмотрел на Виггу: дрожащую, рыдающую, истекающую кровью на четвереньках.

— Что ты наделала? — прошептал он.

Она качнулась вперед, и ее громко стошнило — она рыдала и блевала одновременно, извергая поток окровавленных потрохов. Она закашлялась, содрогаясь, и вытащила что-то изо рта. Что-то длинное и окровавленное, застрявшее в зубах. Клочья черных, кудрявых волос.

— Что ты наделала? — потребовал он.

Она издала жалобный вой, пошатнулась на руках, и ее снова вырвало; куски черного мяса с шлепком падали в расширяющуюся кровавую лужу. Что-то блеснуло там. Неужели это... золотой зуб?

Вигга уставилась на него, скуля с каждым тяжелым вдохом; слезы капали с ее лица.

Бальтазар наклонился над ней и закричал: — Что ты наделала?!

Глубокие карманы

Двери тронного зала распахнулись, и внутрь уверенным шагом вошла Жижка. Она была облачена в торжественный черный цвет с кардинальской алой каймой, за ней, опустив головы, семенила безмолвная делегация из дюжины священников. Если ее хоть сколько-нибудь пугал этот ослепительный зал с его величественным видом, или внушающее трепет зрелище Алекс, в мрачном молчании восседающей среди змей, или даже лестница, которую ей пришлось преодолеть, она не подала и виду.

— Ваше Великолепие, — нараспев произнесла она, едва заметно поклонившись. Она окинула взглядом синяки кулачного бойца, покрывающие лицо и шею Алекс, которые та подчеркнуто не стала пудрить, и даже не дрогнула. — Я приношу приветствия от Ее Святейшества Папы и сожалею, что как ее легату и представителю мне не дозволено преклонить колени.

— Сдается мне, иначе вы бы тут пресмыкались, — проворчала Алекс себе под нос.

— И брат Диас. — Жижка повернулась к нему; он стоял на ступенях трона по правую руку от Алекс. — Должна поздравить вас с... — Вообще-то, отец Диас, — сказал он.

Жижка была столь же неудивлена, сколь и незапугана. Она мельком оглядела сутану священника, на которую он променял свою монашескую рясу, серебряное колесо, на которое он променял свой деревянный круг, и мгновенно всё поняла. — Значит, Ее Великолепию было угодно принять вас в лоно Церкви Востока.

— В качестве моего личного капеллана и духовника, — сказала Алекс, изо всех сил стараясь не выйти из себя слишком быстро. — Он доказал свою преданность. А человек в моем положении не может назначить цену за доверие.

Отец Диас не был человеком, страдающим от дурного нрава. Он весь лучился улыбками. — Дворцовая часовня — куда более скромное место, нежели мой предыдущий бенефиций, но эта должность сопряжена с административными обязанностями, которые, как мне кажется, лучше подходят моим талантам, каковы бы они ни были. Надеюсь, вы передадите мою благодарность Ее Святейшеству за эту возможность, хотя, помнится, Ваше Высокопреосвященство заявляли, что не ожидают, что викарии Часовни Святой Целесообразности... надолго задержатся на своем посту?

Кардинал Жижка даже глазом не моргнула. — Небесный Дворец почувствует себя сильно обедневшим, потеряв теолога столь колоссальных перспектив, но мы постараемся как-нибудь ковылять дальше и без вас. Итак. Прежде всего, я принесла дар от Ее Святейшества... — Жижка щелкнула пальцами одному из своих священников, который вышаркал вперед с опущенной головой, чтобы предложить украшенный драгоценностями ларец. — Реликвия блаженной Святой Наталии, возвращенная спустя столетия на родину, как ее, так и вашу. Выражение восторга Папы по поводу вашего возвращения на ваше законное место Императрицы Трои, и моего собственного, разумеется...

Алекс не смогла удержаться, запрокинула голову и крикнула в потолок: — Ха!

Священник нервно замер; ларец дрожал в его вытянутых руках. Его госпожа едва заметно вскинула брови. — После тех усилий, которые я приложила ради нее, может ли она сомневаться...

— О, в моем уме нет ни малейших сомнений! — И Алекс сама щелкнула пальцами. Отец Диас развернул письмо герцогу Михаилу, спустился с помоста и протянул его Жижке.

Она взглянула на него, а затем на Алекс. Взяла письмо. Встряхнула его. Нетерпеливо махнула рукой другому священнику, который подал ей пару линз на ручке. Жижка поднесла их к глазам, наклоняя письмо, пока не поймала нужный свет, отодвигая и приближая его, пока не нашла нужное расстояние. Мгновение она щурилась на него. Ее собственная печать и подпись. Неоспоримое доказательство ее предательства. Она опустила линзы, вернула их священнику, затем отослала того взмахом руки. Она протянула бумагу отцу Диасу двумя пальцами и издала усталый вздох.

— Ну, вот именно поэтому я и велела ему сжечь это письмо, — спокойно произнесла она.

Алекс уставилась на нее. — И это всё? — Она сама толком не знала, чего ожидала. Скользких отрицаний, которые она могла бы с ледяным спокойствием разбить в пух и прах. Униженных мольб о прощении, которые она могла бы в ярости отвергнуть. Но это... бесстрастное пожимание плечами? — Ты вступила в сговор с моим дядей... — Нотка уязвленной обиды в ее собственном голосе, словно сговор с ее дядей был жульничеством в какой-то детской игре, заставила накопившуюся ярость выкипеть через край. — Чтобы меня, блядь, убили! — В итоге она перешла на визг во всё горло, отчего ребра, куда ее ударил герцог Михаил, пронзила острая боль, что заставило ее завизжать еще громче.