Дьяволы (The Devils)

Бальтазару удалось презрительно вскинуть голову. — На этот раз ваша смерть будет окончательной. Евдоксия проделала то же самое и, учитывая, что она украла одну из лучших шей в Европе, одержала над ним сокрушительную победу, по крайней мере, в том, что касалось вскидывания головы. — Смею с вами не согласиться. Но даже если выйдете победителем вы, что вы выиграете? Славу? Богатство? Свободу? Знания?

Бальтазар тщательно это обдумал. — Ничего из вышеперечисленного, — признал он. — Вы связаны клятвой сделать Алексию Императрицей. — Связан. — Вы не связаны клятвой драться со мной на дуэли. — Не связан. — Он был связан клятвой немедленно вернуться в Святой Город, и, по правде говоря, тошнота подступала к горлу с того самого момента, как он спрыгнул с корабля. — Значит, ничто не мешает нам просто... разойтись с миром. — Вы могли бы сделать подобное предложение до того, как изо всех сил пытались меня испепелить, — заметил Бальтазар. — Лишь продемонстрировав, что вы ни в чем не уступаете мне, вы доказали свою ценность.

Аргумент был весомым. Он никогда не чувствовал себя таким живым, как в их схватке не на жизнь, а на смерть, никогда не чувствовал себя таким могущественным, как когда выходил за пределы своих возможностей, чтобы отразить ее атаки. Ослепляющий остаточный след от ее молнии медленно мерк. Ее платье было подпалено, порвано на плече. Волосы сколоты с одной стороны, а с другой свисали спутанными прядями. Губа разбита, по челюсти размазана яркая кровь. Ее украденное тело было таким же потрепанным в их борьбе, как и его собственное.

И она никогда еще не выглядела лучше.

— Как можно достичь величия, — пробормотал он, — без великих противников, в испытаниях с которыми проверяешь себя? — Из вас вышел грозный соперник. — Неужели ее взгляд на мгновение скользнул с его лица вниз, к ногам, и обратно? — Но я не могу отделаться от мысли, что из вас вышел бы еще более грозный союзник.

— Вы предлагаете... — Он откашлялся, голос его слегка охрип. Намек на то, что он привлек внимание такой красавицы, был пьянящим, но он мерк по сравнению с тем, что такой гений восхищается его оккультными талантами. — Чтобы я присоединился к вам?

— Только представьте! Маг вашего калибра, колдунья моего? Принцы Европы, кардиналы Церкви, даже сами эльфы трепетали бы перед нами! Весь мир лежал бы у наших ног!

Он ни о чем другом и думать не мог с тех пор, как она перестала пытаться его уничтожить. — Ваше предложение не лишено... значительной привлекательности. Признаюсь, я — или, по крайней мере, был — человеком амбициозным... — Бальтазар был вынужден проглотить отрыжку. — Но есть одна досадная проблема: Папское связывание.

— Наложенное ребенком? — Я присутствовал при процедуре и смеялся. — Но оно эффективно? — С тех пор я смеюсь редко, если вообще смеюсь. — Возможно, вместе мы найдем способ сломать его, и последнее слово останется за нами.

Бальтазар облизнул губы. — Сама Шаксеп не смогла этого сделать. — Вы подчинили Герцога Ада для этой цели? — Он предпочел не упоминать, что не столько подчинил демона, сколько вызвал и очень вежливо попросил, но он получал слишком большое удовлетворение от искры уважения Евдоксии в украденных глазах Северы. — Вы куда более дерзкий практик, чем я смела вообразить.

— Из уст такого дерзкого практика, как вы, это слова, которые я буду хранить как сокровище. Было время, когда я бы ухватился за ваше предложение обеими руками, но... правда в том, что... — Бальтазар осознал нечто, что раньше счел бы совершенно невозможным. — Я больше не хочу быть свободным.

— Вы предпочитаете... оставаться рабом? — Я... окольным и, надо признать, исключительно неприятным путем... оказался на службе у Второго Пришествия самой Спасительницы. — Вы действительно в это верите? — Я человек науки. Я изучил доказательства. — Бальтазар пожал плечами. — Какое место может быть более важным для амбициозного мага?

Где-то на задворках его сознания, конечно, мелькнула мысль о том, что мужчины, с которыми Евдоксия связывалась ранее — четыре мужа и четыре сына, — не то чтобы процветали. Но была и еще одна веская причина остаться в Часовне Святой Целесообразности, даже если бы он никогда не признался в ней Евдоксии, и с трудом мог признаться самому себе: от одной мысли о том, что он никогда не сможет ткнуть Батист носом в свои сегодняшние колоссальные триумфы, он испытывал почти удушающее разочарование.

Он бы не стал особо винить Евдоксию, если бы она во второй раз шарахнула в него молнией, но та лишь задумчиво сжала губы. — Вы сделали три вещи, которые мужчины не делают почти никогда. Впечатлили меня, заинтересовали меня... и отказали мне.

— Надеюсь, я вас не оскорбил. — Не отрывая от нее глаз, он поклонился. — И что мы всё еще можем расстаться по-хорошему.

— «По-хорошему» — это, пожалуй, слишком смелая просьба. — Она попятилась к дальнему дверному проему; порванный подол ее платья шуршал по рунам, которые начертала ее прошлая сущность. — Но живым? Безусловно.

Она задержалась в тенях, и на мгновение Бальтазар был уверен, что воздух вот-вот взорвется пламенем. — Нам следует как-нибудь это повторить, — сказала она. Он улыбнулся. — Буду считать часы.

— Спасительница наша... — выдохнул брат Диас.

Висячие Сады перед Афинеумом, чья красота несколько недель назад напомнила ему о рае, превратились в сцену из ада, которую не осмелились бы вообразить даже величайшие живописцы Святого Города. Если бы по горящей скотобойне пронесся торнадо, он не оставил бы после себя большей бойни; уродливые конечности, мертвые стражники и неопознаваемые внутренности были густо разбросаны вокруг, словно осенние листья, поблескивая в мерцающем свете горящих растений. Милосердная Спасительница, одна из величественных пальм была увешана капающими кишками.

— ...одесную Бога... — прошептал он.

Задняя часть этого ужаса — обезглавленная змея размером с драккар, арлекиноподобное чудовище, сшитое из всех пестрых шкур, когда-либо выставленных в Императорском Зверинце — всё еще застряла между двумя деревьями, извиваясь, как разрубленный пополам червь, и разбрызгивая кровь. Это было, без сомнения, худшее извращение, когда-либо являвшееся творению. До тех пор, пока ошеломленный взгляд не имел несчастья упасть на переднюю часть: разорванный, протекающий паукообразный мешок рогатой плоти с лесом извивающихся, бесформенных конечностей вокруг заднепроходной пасти, которая только что проглотила Виггу целиком.

— И хотя дыхание смерти... коснулось нас... — прошептал брат Диас, — ...я не убоюсь зла.

Тварь перекатилась, рыгнула и рванулась к нему и Батист, разматывая за собой клубок бесформенных кишок, таща свое изувеченное тело с шокирующей скоростью на нижних руках, в то время как верхние тянулись к ним; ее пасть распахнулась, обнажив колодец окровавленных зубов.

Брат Диас оттащил Батист назад, шагнул перед ней, вытащив фиал Святой Беатрисы из-за воротника и сжав его в кулаке. Идей получше у него не было.

— Знаю, что я сосуд недостойный, — прошипел он, не просто бормоча заученные фразы, а вкладывая в слова всю свою душу, — но наполни меня своим светом.

Чудовищное нагромождение остатков скреблось к нему; его раздутые останки сочились сукровицей по швам, глаза вращались, уши дергались, конечности плясали. — Избавь меня от лукавого, дабы я мог жить по твоим добродетелям! Дабы я мог вершить твой промысел!

Он чувствовал прогорклое дыхание твари. Его нос был полон ее кладбищенской вони. Вот она — смерть, абсолютно ужасная смерть, и терять было больше нечего. — Избавь меня от лукавого! — прорычал он, сузив глаза, сжав фиал Святой Беатрисы так крепко, что тот впился в ладонь. — Сейчас или никогда, блядь!