Дьяволы (The Devils)

Михаил схватил одно из древних копий, но крепления не поддались. Он отшатнулся в сторону, когда Якоб полоснул по нему, оставив царапину на стене и подняв облако штукатурной пыли, затем пригнулся, когда Якоб рубанул снова, оставив длинную прореху на изумрудно-зеленом гобелене.

Шарящая рука герцога Михаила наткнулась на один из эльфийских кинжалов. Он дернул его всем своим весом, тот легко поддался, и он едва не упал. Он чудом увернулся от беспорядочного взмаха меча Якоба, поймав его, когда они неуклюже столкнулись друг с другом.

Якоб боднул герцога Михаила в лицо, и тот отшатнулся с окровавленным носом, затем поскользнулся на крови Якоба; каблук сапога оставил длинный след, когда он упал, а затем еще несколько, пока он снова вскарабкивался на ноги. Их дуэль перестала быть элегантной шахматной партией и превратилась в смертоносную буффонаду. Якоб, пошатываясь, двинулся вперед с чем-то средним между рычанием и скулежом, но Михаил перекатился сначала в одну сторону, затем в другую; меч Якоба со звоном ударился о пол, оставив длинные шрамы и заставив руку задрожать.

Он осел правым плечом на Змеиный Трон, каждый вдох сопровождался слабым свистом, и посмотрел вниз. Эльфийский кинжал торчал у него в ребрах, окровавленная рукоять торчала вбок. Должно быть, это случилось, когда они боролись. Он бы рассмеялся, если бы мог набрать в грудь воздуха. Эльфы десятилетиями безуспешно пытались пырнуть его таким, а теперь это удалось принцу Трои.

— Сдается мне, это... — прохрипел он, чувствуя вкус крови при каждом дребезжащем вдохе, видя красные пузыри вокруг рукояти, — ...в легком.

— Вы вообще задавались вопросом, — спросил герцог Михаил, настороженно пятясь между колоннами, — что будет, если вы победите?

Якоб издал хрипящий стон, отталкиваясь от Змеиного Трона и упрямо хромая за ним; каждый шаг — новый укол, каждый вдох — новое пронзание. Тяжело брести по той пыльной дороге, усеянной телами, во время того бесконечного отступления через степь. Нога за ногой.

— Эльфы идут. — В комнате темнело. Пламя ламп горело тускло, оставляя светящиеся шлейфы перед глазами. — Остроухая волна, и их единственное желание — стереть человечество с лица земли. — Эльфы идут всегда. Якобу приходилось щуриться, чтобы понять, кто говорит, с кем он дерется. Было ли это лицо Шимона Бартоша, которое он увидел рядом с колонной, пригнувшееся прежде, чем он успел ударить? — Троя станет тем бастионом, о который этот шторм разобьется в первую очередь. Будет ли она сильнее с Императрицей Алексией на троне?

— Этот выбор... за Богом. — Якоб сплюнул кровь, замахнулся на Вильгельма Рыжего и отрубил кусок мрамора от колонны там, где только что была его голова; осколки поскакали по полу. Никто не хочет видеть сомнений.

— Говорят, Бог слеп, — сказал Чемпион Императора, Папский Палач, Великий Магистр Ордена, пятясь к статуе какого-то давно умершего Императора, пока Якоб с трудом следовал за ним, протекая воздухом, протекая слезами, протекая кровью, оставляя за собой шлепающий кривой след из всего того, что в идеале должно оставаться внутри тела. — А я говорю, что он глухой, немой, да еще и дурак в придачу. Он выбирает тех, кто выбирает себя сам.

Наверху раздался громкий грохот, одна из подвесных ламп закачалась, ее пламя замигало. Якоб стоял, тоже покачиваясь, опираясь на острие меча, как на костыль. Он потряс головой, пытаясь сфокусироваться. Перед глазами всё плыло.

— И это звук того... — Герцог Михаил ухмыльнулся в потолок, — ...как он выбирает меня.

— Ты уверен? А я тут подумал... — Пол кружился. Накренялся, как палуба корабля в шторм. — Это может быть барон Рикард. Чертовы вампиры... вечно опаздывают. — Якобу было совсем не до улыбок, но он умудрился обнажить свои окровавленные зубы. — Заставляет задуматься. Это ты тянул время... или я?

Он сделал последний, изнуренный выпад, но размытый силуэт в форме Михаила увернулся, шагнул за статую, пока Якоб пытался восстановить равновесие, и столкнул ее с постамента. Якоб поймал баланс с уколом агонии, как раз вовремя, чтобы увидеть, как она падает на него.

— О бля...

Он рухнул под ней с тошнотворным хрустом; его голова ударилась о пол. Основной вес пришелся не на него, как он надеялся. Но и того, что было, хватило с избытком. Его левая рука была раздавлена. И он был проткнут мечом, разумеется. Не забывая о кинжале. Он всё еще сжимал в руке свой клинок. Он неопределенно взмахнул им в пустоту. Бесполезный инстинкт.

— Оставайся там, — крикнул герцог Михаил; его голос удалялся. — Мы сможем закончить с этим позже!

Якоб откинулся назад; каждый вдох давался с кровавым трудом, и уставился в потолок. На самом деле, больше ничего не болело.

— Ну и передряга, — прошептал он.

Неприемлемое поведение

— Вы забрали тело леди Северы... — прошептал Бальтазар. — Мое, откровенно говоря, умирало, — сказала Евдоксия, или Севера, или душа одной в теле другой, — в то время как ее, откровенно говоря, превосходно. — И она спокойным жестом разгладила платье. — К тому же она годами предавала меня моему брату. Она умерла в моем иссохшем трупе. До самого конца считая меня сумасшедшей.

— Я ни капли не сомневаюсь, что вы сумасшедшая, — пробормотал Бальтазар. — Причем восхитительно сумасшедшая.

Никаких соглашений заключено не было, и флагов перемирия никто не вывешивал, но, не отрывая глаз друг от друга, они оба с величайшей осторожностью выпрямились из своих боевых стоек.

— Лишь у вас хватило проницательности осознать истину, — сказала она. — Ни один из тех узколобых муравьев, которых я пыталась обучать, не мог даже помыслить о моем успехе. Ни мои корыстные придворные, ни мои эгоистичные подданные, ни эти самовлюбленные стервятники — мои так называемые сыновья. — Она издала презрительный смешок. — Мой собственный вероломный тупица-брат пребывал в таком блаженном неведении относительно того, чья душа обитает в этой плоти, что предложил мне выйти за него замуж.

— Предложение, которое вы... — Бальтазар деликатно откашлялся, — ...приняли? Она едва заметно дернула плечом. Даже пожиманием плеч это было назвать трудно. — Это показалось самым гладким путем обратно на трон.

Полагаю, как только вы узурпировали Империю, скрестили людей с животными и увенчали всё это кражей тела вашей фрейлины — еретическим преступлением против Бога, — легкий инцест действительно кажется довольно пустяковым проступком.

— Столько лет я думала лишь о захвате власти. Об удержании власти. — Она медленно приближалась, в то время как Бальтазар держал все свои чувства обостренными на случай очередной атаки. — Это стало привычкой. Зависимостью. Но теперь... я начинаю сомневаться, хочу ли я этого вообще. — Она протянула руку и нежно коснулась обгоревшей обивки одной из скамей. — Мне выпала уникальная возможность увидеть мир после моей смерти, и, честно говоря, меня никто не оплакивал. Мои сыновья не теряли ни минуты, разрывая на части мою метафорическую тушу. Буквальную, к слову, кремировали без всяких церемоний. — Она моргнула, словно только сейчас осознав это. — Змеиный Трон не принес мне ничего хорошего. И я уж точно не принесла ему ничего хорошего.

— Значит, вы позволите Алексии занять его? Евдоксия посмотрела на него. — Теперь, когда вы это предложили — почему бы и нет? Я всегда симпатизировала аутсайдерам. И, несомненно, у Трои бывали правители и похуже. Тронный зал был для меня местом бесконечных разочарований и расстройств. Мои истинные победы были одержаны здесь! — Она вскинула руки, и Бальтазар непроизвольно сделал шаг назад, его пальцы дернулись, чтобы отразить удар.

Повисла хрупкая тишина, и она сузила глаза, глядя на него. — Если мы продолжим эту дуэль, один из нас, скорее всего, не выживет.