Дьяволы (The Devils)

— Тшш! Заткнись! — Алекс не вынесла бы мысли о том, чтобы пропустить хоть слог. Единственным другим звуком было тихое шипение и потрескивание Пламени Святой Наталии, и даже оно, казалось, слегка смущалось того, что путается у него под ногами.

Ее глаза проследили за вытянутым пальцем барона, когда он указал: — Я думаю, вы должны показать ей... — Клеофа! — с готовностью подсказала Клеофа. — Такие очаровательные имена для таких очаровательных леди — я думаю, вы должны показать Клеофе красоту огня.

— Потрясающая идея, — прошептала Плацидия. — Невероятная идея, — выдохнула Алекс. Она смутно помнила, что у нее была какая-то ссора с этими девушками, но теперь это казалось таким глупым — все они были счастливо едины в своем желании делать всё, что пожелает барон. Он не мог быть вампиром. Это всё какая-то ошибка. Он был святым. Сомневаться в нем было невозможно, отказать ему — немыслимо. Он был ангелом. Алекс жалела, что не знает, как сжечь кого-нибудь ради его забавы. Он был богом, и она жаждала сгореть сама, если бы это доставило ему удовольствие.

Клеофа уставилась на Зенониду и захлопала в ладоши. — Это просто, блядь, спектакулярная идея. — Я следующая! — сказала Плацидия, едва ли не подпрыгивая на месте.

— Не волнуйтесь. — Зенонида выдала блаженную улыбку, кости засветились раскаленным добела светом сквозь плоть ее пальцев, ее рукава задымились, затрепетали, почернели. — Огня хватит на всех вас.

Алекс почувствовала, как обжигающий жар поцеловал ее щеку, когда одежда Клеофы вспыхнула пламенем. Она уловила последний проблеск ее восторженного лица, прежде чем волосы Клеофы взметнулись, как факел, а кожа начала чернеть и слезать, и она упала, распевая от радости — что прозвучало лишь немного похоже на абсолютно леденящий душу крик, — бьясь и катаясь по полу в пылающем экстазе.

Алекс почувствовала, как по щеке скатилась слеза. Слеза чистой ревности, что именно Клеофе показали огонь. — Почему никто никогда не выбирает меня? — горько сказала она. — Я выбрала тебя, — произнесла Санни сквозь стиснутые от боли зубы.

— Ой, да пошла ты на хер. — Алекс подползла немного ближе к Рикарду на своих ободранных коленях, надеясь вопреки надежде, что он выберет ее следующей.

— Как красиво она горит! — Свет огня мерцал во впалых глазницах его лица. Морщинистая кожа вокруг глаза дергалась от напряжения. — Я... полагаю. — Зенонида слегка нахмурилась. — Вы уверены, что нам следует... — Абсолютно уверен, — огрызнулся барон, — и теперь вы должны познакомить с радостями огня... — И он свирепо посмотрел на Афинаиду.

— Афинаиду, — сказала та, и ее идеально выщипанные брови наморщились. — Но я начинаю думать... — Думайте только об этих клецках! — прошипел барон сквозь стиснутые зубы; его борода и волосы на висках теперь пробивались сединой. — Свинина, помните, с небольшим количеством лука, в масле...

Но Алекс клецки показались уже не такими абсолютно завораживающими, как несколько мгновений назад, и ее фрейлины, похоже, чувствовали то же самое. Возможно, дело было в запахе жарящегося мяса, который так отвлекал, или в блеске кровавого пота на лбу барона.

Зенонида уставилась на тлеющий труп Клеофы, затем перевела взгляд на Плацидию. — Клецках? — пробормотала она. Алекс покачала головой. Разве они не занимались чем-то по-настоящему важным?

Глаза Афинаиды расширились. — Умри! — завизжала она, вскинув растопыренные ладони на барона. Одну из колонн разорвало на части, секция купола обрушилась вместе с ней, куски камня полетели в пустое ночное небо.

Но Рикарда там уже не было. Он превратился в облако черного дыма, разорванное на части, а затем снова слившееся воедино, пока Афинаида крутилась, дико метая разряды. Алекс пригнулась, закрыв руками голову Санни, пока штукатурка дождем сыпалась по галерее. Кусок кладки, одна изогнутая сторона которого всё еще была покрыта зеркалами, с грохотом рухнул прямо рядом с ней. Дым рвался, закручивался вихрем, собрался вокруг Афинаиды и снова стал бароном — морщинистое лицо застыло в голодном оскале, он прижал ее руки к телу, обхватив сзади, его рот распахнулся слишком широко, его слишком многочисленные зубы были слишком белыми, слишком острыми. Он вонзил их в горло Афинаиды, вырвав половину ее шеи и кусок плеча; кровь фонтаном ударила из зияющей дыры.

— Нет! — завыла Зенонида, вскинув мерцающие жаром руки как раз в тот момент, когда Алекс, пошатываясь, поднялась, взвалив на себя тот самый каменный блок со сверкающими зеркалами. — Я покажу тебе... ургх! — И Алекс огрела ее по затылку с глухим хрустом.

Зенонида пьяно повернулась; кровь пузырилась сквозь ее волосы, стекая по лбу. Одно веко дернулось. Одна рука безвольно повисла. Она подняла другую, вокруг которой всё еще мерцало тепло. — Я... покажу...

Алекс врезала ей камнем по лицу. Она пошатнулась назад, и Санни со стоном выставила сапог. В кои-то веки очень видимый сапог, но от этого не менее эффективный. Зенонида споткнулась об него, зашаталась, падая, дико взмахнула рукой, чтобы ухватиться за парапет — но его там не было. Она провалилась в огромную дыру, пробитую Афинаидой, и кубарем полетела в ночь.

Алекс услышала рык триумфа, обернулась, моргая, и увидела, что Плацидия поймала барона Рикарда; кристаллы сверкающего инея поползли по его рукам. — Попался!

Он оскалил свои огромные зубы и схватил ее в ответ; его плоть скрипела и трескалась, когда он сомкнул свои ледяные пальцы на ее предплечьях. — Нет... Ее ноги заскользили, поехали, кожа на его лице сморщилась, обвисла. — ...тебя, — прохрипел он, поднимая ее; его волосы иссохли до нескольких морозных клочков. Плацидия брыкалась и отбивалась, но последним усилием он подался назад и швырнул ее в Пламя Святой Наталии.

Жаровня до этого лишь тлела, языки пламени не поднимались выше ее бедер, но теперь барон Рикард произнес слово, выпустив облачко дыма с синих губ, и огонь взвился раскаленным добела столбом; языки пламени с ревом устремились сквозь дыры в разбитом куполе.

Плацидия завизжала, царапая вампира горящими руками, но он не разжимал хватку, его собственные руки пылали, черные глаза сверкали в отражении пламени. Ее крики перешли в предсмертный хрип и угасли. Рикард попятился, выглядя всё таким же древним, как и в тот первый миг, когда Алекс его увидела, но теперь он был покрыт тающим льдом, а его руки напоминали пережаренные сосиски. Он споткнулся о собственную ногу и тлеющей кучей осел у парапета.

Столб искр взвился из жаровни, где остались лишь раскаленные угли. Пепел кружился по разрушенной галерее, покрывая Алекс, Санни и трупы учениц Евдоксии черным снегом.

Якоб стоял, пронзенный насквозь. Агония была неописуемой, разумеется. Но он мог дышать. Значит, не задето легкое. И не задето сердце. Он устоял на ногах. Стиснул зубы. Посмотрел на герцога Михаила и пожал плечами. — Э, — крякнул он. — Бывало и похуже.

Герцог Михаил смотрел на него в ответ, не зная, что делать дальше. Справедливости ради, обычно пронзить противника насквозь бывает достаточно. Он потянул за эфес меча, но Якоб перехватил крестовину левой рукой, застонал от боли и усилия, поднимая собственный меч в правой.

Михаил отпустил эфес, завалившись на спину с шокированным вздохом, когда неуклюжий взмах Якоба просвистел у него над головой; каблуки его сапог заскрипели по мрамору, когда он отползал прочь.

— Боже мой... — пробормотал он, торопливо вскакивая, пока Якоб упрямо ковылял вперед с одним мечом в руке и другим в животе; кровь полосами стекала по эфесу и капала с навершия, разбрасывая темные брызги по плиткам.

Якоб зарычал, делая новый выпад. Герцог Михаил увернулся, едва не споткнулся, тяжело впечатался в стену, когда меч Якоба — тот, что в руке, а не тот, что в кишках — отрубил кусок от огромной вазы; осколки позолоченного фарфора разлетелись по полу.