Дьяволы (The Devils)

Преследование самой опасной колдуньи из тех, кого он когда-либо встречал, вряд ли представляло собой идеальную возможность для изучения тайной теории, но маг с ненасытным любопытством Бальтазара едва ли мог удержаться от того, чтобы не бросить взгляд на заброшенный аппарат, прокрадываясь мимо. В конце концов, он не походил ни на что, виденное им ранее...

Этот металлический стержень, обожженный огнем, или... он дотронулся до покрывающего его пепельного налета, растер между большим и указательным пальцами... ударом молнии? Эти катушки, медь, покрытая порошкообразным зеленым налетом, словно от мгновенной безумной реакции, всё еще источающая стойкий запах кислоты.

Аппарат, спроектированный для обуздания молнии — самого непредсказуемого, мимолетного и яростного из явлений природы... — Невозможно, — прошептал он.

И всё же эти банки... прикрепленные к стержню с обеих сторон с тщательно выверенной точностью. Неужели внутри что-то плавало в рассоле? Ему бы хотелось, чтобы света было побольше; он почти прижался носом к искажающему стеклу. Перья? Он отшатнулся; в памяти вспыхнул визит Шаксеп в этот мир по его отчаянному приглашению. В одной банке было демоническое перо. В другой — ангельское перо. Противоположные духовные полюса, расположенные так, чтобы сдерживать и контролировать поток мистической силы. Чтобы балансировать аппарат так же, как удерживается в равновесии вселенная. Он наклонился, чтобы коснуться кончиками пальцев руны расщепления, вырезанной на полу под ней... он никогда не видел, чтобы ее использовали таким образом... чтобы расколоть энергию... а затем направить ее к двум скамьям, снабженным ремнями, предназначенными для удержания сопротивляющегося пленника... или бесчувственного субъекта?

Аппарат, спроектированный не только для того, чтобы найти душу, но и чтобы высвободить ее... — Невозможно, — пробормотал он.

И всё же... две скамьи. Он нахмурился, разглядывая лабиринтные надписи, окружавшие их, геометрию, которая одновременно разделяла и соединяла их. Это напомнило ему о бледной палате, которую он однажды видел, собранную, а затем в спешке брошенную Инквизицией в Неаполе — без сомнения, использовавшую Оракулов в охоте на еретиков, о Боже, какая ирония, — но были и отличия. Работа была страстной, неточной, с первого взгляда он принял их за ошибки, но по мере того, как он вглядывался, он начал видеть иное. Здесь аспекты каналирования и движения. Там аспекты трансформации и обмена. Это были осознанные изменения. Это были замысловатые улучшения. Это были гениальные усовершенствования! Саркомантические элементы были элегантно вплетены — плоть и дух — его разум пошатнулся, когда он попытался осознать саму масштабность этих амбиций.

Аппарат, спроектированный не только для того, чтобы высвободить душу... но и чтобы переместить ее... — Невозможно... — прошипел Бальтазар, поднимая взгляд...

И краем глаза уловил движение, отразившееся в изогнутых боках этих двух банок.

Он развернулся, вскинув защищающую руку, и увидел Северу, присевшую на корточки, с оскаленными зубами, с пальцем, направленным на него.

Раздалась ослепительная вспышка, весь уходящий ввысь колодец тьмы, уставленный книгами, озарился ярким дневным светом до самого мозаичного потолка, ряды полок прорезали четкие, как иглы, тени шатких мостиков, балконов и лестниц.

Не было времени ни на жест, ни даже на слово, только на одну мысль: та самая руна расщепления. Бальтазар представил ее, настолько огромную в своем разуме, что она заполнила всё его существо, и с помощью этой руны и своей поднятой руки он расколол молнию Северы надвое.

Полки позади него разлетелись на куски, подпаленная бумага запорхала, как конфетти, два оползня из разорванных и тлеющих книг обрушились по обе стороны от него. В его глазах отпечаталось ветвистое дерево разряда, в ушах звенело от грома, нос саднило от алхимической вони, кожа шипела от переполняющей мощи, дергающиеся искры всё еще прыгали от его вытянутой руки к полу.

Севера свирепо смотрела на него, ее палец был всё еще вытянут, ее оскал освещался пламенем горящих книг, и Бальтазар приготовился к новому натиску; его пальцы подергивались, складывая формы, сердце болезненно колотилось — он гадал, хватит ли у него ментальных ресурсов, чтобы выдержать ее следующую атаку...

Но ее не последовало. Еще одна полка обрушилась позади него, несколько подпаленных томов пролетели по исписанному рунами полу, словно птенцы, подлетевшие слишком близко к солнцу, и замерли.

— Вы метнули молнию, — прошептал он, не в силах скрыть благоговение в голосе. Все волоски на его теле всё еще стояли дыбом от покалывающего последействия, некоторые на предплечье слегка дымились.

— А вы ее поймали, — ответила Севера, и смел ли он вообразить себе легчайшую нотку восхищения в ее интонации?

— Ученицы Евдоксии говорили мне, что Императрица умела это делать... — Хотя он не верил им, пока не увидел это своими всё еще саднящими глазами. — Она научила вас этой технике?.. — Но какой практик, стоящий своей соли, особенно такой печально известный своей ревностью, как Евдоксия, не оставит свои самые глубокие секреты для себя? — Или... может ли быть так, что...

Кожа Бальтазара похолодела. Волоски на затылке зашевелились. Он почувствовал, что дрожит на пороге какого-то грандиозного откровения. Он перевел взгляд на аппарат: стержень, замаринованные перья, две скамьи.

Севера начала улыбаться; ее глаза блестели отблесками горящей бумаги. Улыбка, совершенно неуместная на этом обычно таком исполненном достоинства лице. Ликующая. Торжествующая. Неудержимая.

— Эксперимент Евдоксии... — выдохнул Бальтазар, — ...сработал.

Он узнал эту улыбку. Он сам носил ее не так давно, когда доказал свою теорию о природе материи в Базилике Ангельского Сошествия. Гордость тайного исследователя, делающего первый человеческий шаг на неизведанную территорию, постигающего тайны творения, совершающего дерзкое вторжение туда, куда дозволено ступать лишь ангелам и демонам.

— Ваш эксперимент... — едва слышно прошептал он, — ...сработал.

— Хороший сюжетный поворот, — сказала леди Севера — императрица Евдоксия, как теперь выяснилось, носящая мясо своей служанки как прекрасный новый костюм, — должен рождаться из загадки с ошеломляющей вспышкой, словно удар молнии с пасмурного неба.

— Итак, если я завладел вашим безраздельным вниманием... — Барон Рикард окинул взглядом вершину Фароса, чтобы убедиться, что все глаза устремлены на него, и они были устремлены, безошибочно, с благоговейным трепетом. Плацидия упала на колени, сложив руки, словно монахиня перед алтарем. Афинаида забыла закрыть рот, и в уголке ее губ даже блестела ниточка слюны. Алекс, стоявшая на коленях рядом с Санни, издала затаивший дыхание писк восторга, когда вампир взглянул в ее сторону.

— А я полагаю, что завладел... перехожу к сути. — Его кожа больше не была безупречно гладкой, в уголках глаз появились морщинки от смеха, но эти глаза... словно он смотрел в душу Алекс, и знал ее самые сокровенные желания, и собирался их ей дать. Она всхлипнула от разочарования, когда он отвел взгляд. — Итак, ваше имя...

— Зенонида! — Она вскинула руку, неистово размахивая ею, словно ученица, отчаянно желающая блеснуть своими знаниями перед учителем.

— И вы пиромант? — Барон улыбнулся, обнажив эти прекрасные заостренные зубы. Господи, Алекс бы всё отдала, чтобы иметь такие зубы. — Я прекрасно понимаю вашу зачарованность пламенем... такое красивое, и всё же такое смертоносное, такое красивое именно потому, что такое смертоносное.

— Он говорит просто потрясающе, — пробормотала Санни, лежа у стены и держась за ребра; ее и без того большие глаза стали еще больше, когда она смотрела на барона Рикарда.