Дьяволы (The Devils)

— Боже, помоги нам... — прошептал брат Диас, споткнувшись о собственные ноги, тяжело попятился и плюхнулся на землю.

У твари было так много конечностей, что Вигга не могла их сосчитать. «Слишком, блядь, много» — вот какое это было число: они росли во все стороны, крючковатые, скрюченные и пугающе волосатые; лапы, когти и руки щипали ночной воздух, ноги с тремя локтями и двумя лодыжками, и руки, состоящие из одних коленей, и оно вскинуло одну ногу, сплошь покрытую ушами — та подергивалась и дрожала, словно прислушиваясь к далекой музыке.

— Надо было уходить... — выдохнула Батист; ее глаза стали очень широкими, — ...еще после Барселоны...

Оно тяжело переваливалось вперед кособокими рывками; его скрюченное тело скользило по траве позади, словно оно тащило плохо сшитый мешок с награбленным, но богатствами внутри были его собственные сбоящие кишки. Гигантский змей из привитых друг к другу туш, пестрый змей из серой шкуры, рыжей кожи, полосатого оранжевого меха и пятнистой желтой шкуры. Он всё полз и полз, новые ужасы выкатывались из темноты липкими спазмами, лоскутный Йормунганд, поросший рогами, бивнями, пантами, покрытый сочащимися шрамами. Всемогущий слизень, оставляющий за собой след из блестящей слизи; тонкие птичьи лапки беспомощно скребли воздух, огромные бычьи ноги бугрились копытными мускулами.

— Ебаные... Одина... — Сломанное копье со стуком выпало из обмякшей руки Вигги. Одина... что? Даже у Всеотца, знавшего все языки, не нашлось бы слов для этого.

Оно увидело ее. Столько глаз, что оно должно было видеть всё и ничего одновременно; оно внезапно напряглось, и лес конечностей на его переднем конце откинулся назад, открывая круглый рот, который распустился, как цветок, показав еще один рот внутри, и еще один — колодец из зубов, плачущий, как грустный младенец.

Оно бросилось на нее с ужасающей скоростью и ужасающим голодом, его многопалые ступни — какие-то направленные вперед, какие-то назад, какие-то вбок — заскребли по траве, его дюжины рук распахнулись, чтобы схватить ее; из зубастого туннеля его пасти вырвался смрадный ветер, и Вигга впервые за долгое время вспомнила, каково это — быть в ужасе.

Она позволила себе думать, что держит волка в наморднике. Обманула себя, решив, что это ее питомец. Но волк был хитрее нее: прятал свою тушу в тенях и играл в хорошую собачку. Теперь же он воспользовался своим шансом, вырвался из своей хлипкой клетки внутри ее ребер и проглотил ее за один укус.

Поэтому, когда Вигга открыла рот, чтобы закричать, из него вырвался ужасающий волчий вой, и когда она попыталась отбиться от этого леса разномастных конечностей, вперед потянулись ужасающие волчьи когти, и когда этот кошмар бросился в ее объятия, он обнаружил там бездонный волчий голод.

Вигга-Волчица сцепилась в яростном клубке, катаясь по цветам с этой извивающейся мерзостью, борясь и извиваясь. Тварь била, щипала и тыкала своим легионом конечностей, но Вигга-Волчица ловила их своими кинжальными челюстями, выворачиваясь в кровожадном безумии, кости хрустели и сухожилия рвались, искалеченные руки, ноги и куски рук и ног разлетались во все стороны.

Она поймала тварь передними когтями, раздирая ее покрытый шрамами мешок живота задними, в то время как оно хлюпало и пускало на нее слюни своими ртами внутри ртов, царапая, режа и кромсая ее своей чащей зубов. Она извивалась и рвала его, копая, копая, ибо знала: если в этом мире и есть где-то хорошее мясо, оно должно быть внутри этого полосатого и устрашающего оскорбления Бога, и она должна вскрыть его и посмотреть, какие сокровища оно таит.

Именно в тот момент, когда она кусала, она осознала свою ошибку. Пока она грызла его переднюю часть, масса тела твари сомкнулась вокруг нее, пока она не оказалась зажатой со всех сторон рогатой, чешуйчатой и пушистой плотью. Она вырвалась, когда оно кольцом сомкнулось на ней, исполосованная шипами и костями, выскочив из его объятий, как пробка из бутылки, ее шерсть была скользкой от собственной крови и слизи этой твари; она плясала, молотила лапами и выла от стыда.

Остатки били по земле руками с фиолетовыми ногтями, вырывая траву, разбрасывая дерн; пар с шумом вырывался из его скоплений ноздрей, человеческие глаза, козлиные глаза и змеиные глаза — все навыкате. Оно надвигалось, сминая землю своими огромными копытами, заставляя почву дрожать, а деревья трястись, прорезая шрам сквозь газоны и обрушивая дождь из листьев, веток и цветов.

Но Вигга-Волчица была не только зубами и яростью, она была еще и застарелой злобой и ядовитым терпением; она ускользнула сквозь деревья пушистой спиралью — размытое пятно из когтей и слюны. Ужас замедлился, отскочив от одного ствола, покатился и зашатался, его конечности дико молотили воздух, когда он сокрушил другой, а затем рванулся за Виггой-Волчицей в слишком узкий проем и застрял между двумя толстыми стволами деревьев, тянясь к ней всеми своими многочисленными руками, воя и дрожа, вены вздулись, но чем яростнее он извивался, тем сильнее застревал, взбивая кровавую пену, когда старая кора сдирала его лоскутную шкуру.

Вигга-Волчица скользнула под его щелкающие зубы, проскользнула под его многососковое подбрюшье и вспорола ему живот одним длинным когтем. Изнутри хлынула черная жижа, кишащая извивающимся потомством: черви размером со змей крутились и кусали друг друга, у некоторых были рты, у некоторых руки, а у некоторых уши, и мать взревела в бессмысленном отчаянии при виде слепого выводка, который она породила, топча и давя их в своей ярости.

Вигга-Волчица выскользнула из-под пойманного тела, воя о своей победе и насмехаясь в своем триумфе. Остатки завизжали, каждая рука, нога и язык тянулись к ней, и с ужасающей внезапностью тварь разорвалась пополам; суп из дымящихся кишок хлынул из ее изодранной середины, передняя часть вырвалась на свободу, схватив ее своими дюжинами скрюченных конечностей.

Вигга-Волчица кусала их, но их было слишком много, они были слишком сильны, и они затащили ее внутрь, и хлюпающая, пузырящаяся пасть снова распахнулась, и ее засосало, ободрало и проглотило, скулящую, в этот зубастый туннель, съело целиком, и какая ирония.

Неудивительно, что она никак не могла найти хорошее мясо... Если она сама и была хорошим мясом... Всё это время.

Бальтазар ворвался через распахнутые двустворчатые двери и, поскользнувшись, затормозил у перил, с благоговейным изумлением глядя вверх, в темную ротонду Афинеума Трои. Гигантское пространство было заполнено тенями, освещаемое лишь далекими отблесками огня, мерцающими сквозь окна высоко наверху, выхватывающими то тут, то там драгоценный блеск позолоченного корешка из рядов, и рядов, и рядов книг, непрерывно взмывающих ввысь к далекому куполу — несомненно, одному из самых внушительных собраний знаний в известном мире.

После хаоса снаружи это место было странно безмолвным, пугающе тихим; каждый быстрый шаг Бальтазара и каждый судорожный вдох порождали хор эха. Его сердце отбивало ритм, пока он спускался по ступеням на огромный круглый пол; во рту пересохло, когда он крался по нему, пот выступал на лбу так быстро, как только он успевал его стирать, готовый в любой момент к тому, что из тьмы вырвется какое-нибудь смертоносное заклятие.

Металл тускло поблескивал в мраморе. Кольца заклинателя огромных размеров, дополненные высеченными сигилами, руны, нацарапанные крошечными нарисованными строфами — приготовления к ритуалу пугающего масштаба и сложности. Должно быть, именно здесь проводила свои исследования безумная императрица Евдоксия, сливая воедино человека и зверя в обреченных попытках найти душу. И то, что он видел, приближаясь к центру, могло быть лишь остатками ее финального, рокового эксперимента.