Дьяволы (The Devils)

— Когда-то мы были ее ученицами, — прорычала Афинаида. Плацидия гордо вскинула голову, стряхивая морозный туман с волос. — А теперь мы — адепты Черного Искусства!

— Значит, вы думаете, что знаете тьму? — Барон печально улыбнулся, обнажив самые кончики своих клыков. — Тогда будет лишь справедливо предупредить вас... — В его тоне было что-то завораживающее. Алекс не могла отвести от него взгляд. — Что в восточной части Польши... — Казалось, от него исходит свет, такой яркий и прекрасный, что даже Пламя Святой Наталии меркло в его присутствии. — Там, где когда-то находились поместья моей жены... — Алекс стояла с открытым ртом, отчаянно ловя каждое слово, каждый слог, каждый вздох и интонацию. — ...Подают особый вид клецок...

Якоб, хромая, вошел в тронный зал; каждый его вздох балансировал между рычанием и скулежом. Он то ли наполовину оперся, то ли наполовину рухнул на ближайшую колонну, положив предплечье на прохладный мрамор и тяжело дыша, пока встряхивал сначала одну ногу, затем другую. Он попытался как-то извернуться, чтобы уйти от боли в бедрах, и потерпел неудачу, как терпел неудачу уже многие годы. Наконец, он с шумом выдохнул, вытер пот с покалывающего лица и хмуро посмотрел в сторону Змеиного Трона.

— Как же это неудивительно, — крякнул он.

Герцог Михаил расслабленно сидел там, где дозволено сидеть лишь Императорам; его обнаженный меч стоял острием вниз, пока он крутил навершие туда-сюда между большим и указательным пальцами. — Хороший сюжетный поворот, будучи раскрытым, должен казаться очевидным с самого начала. Должен казаться... даже неизбежным.

— Дядя? — Якоб устало фыркнул. — В этом твой неожиданный поворот? Это всегда, блядь, дядя. — Значит, вы должны были это предвидеть?

— Ну... нет. — В конце концов, Якоб дал обет честности. — Но я всегда с подозрением относился к хорошим людям и доверял злым. Наверное, я просто лучше их понимаю.

— Это очень человеческая слабость, — сказал герцог Михаил. — Добродетель, честность и прощение. Всё это прекрасно в теории, но так чертовски скучно. Дайте мне амбиции, обман и месть! В них есть своеобразный гламур, не находите? — Он с любовью погладил кончиками пальцев вырезанный в виде змеи подлокотник трона. — Мы можем сколько угодно порицать тиранов и завоевателей, подпевать банальностям вместе с остальными лицемерами, но как вы думаете, оставшись в одиночестве в темноте, мечтают ли люди о том, чтобы творить добро? — Он поднял глаза на Якоба. — Возможно, некоторые и мечтают. Брат Диас и ему подобные безобидные создания. Но могу сказать за себя — я не мечтаю. И я чертовски уверен, что вы тоже. Возможно, урок в том, что... мы никогда не сможем по-настоящему изменить то, кто мы есть.

— Я пытался. Долгое время. — Есть успехи?

— К моему великому сожалению, не особо.

Герцог Михаил улыбнулся. — Покажите мне человека, который ни о чем не сожалеет, и я покажу вам человека, который ничего не достиг.

— Где Алекс? — Наверху. Ее фрейлины заботятся о каждой ее нужде. А как же остальная часть вашей потерянной, проклятой и обреченной паствы? — Задержалась внизу. Придется обойтись мной. — Якоб попытался вложить в последнюю фразу рычащую угрозу, но ему не хватило дыхания, и всё закончилось старческим хрипом.

Герцог Михаил, однако, не рассмеялся, когда встал. — Печально известный Якоб из Торна? Великий Магистр и Охотник на Ведьм, крестоносец и Храмовник, чемпион и палач? Разве можно быть разочарованным в таком противнике? — Он начал спускаться по ступеням с мечом в руке. — Я хочу сказать... за сколько смертей вы несете ответственность? За тысячу?

Якоб ничего не ответил, лишь оттолкнулся от колонны. — Две тысячи? Якоб ничего не ответил, лишь расправил плечи. — Десять тысяч? Якоб ничего не ответил, лишь захромал к трону.

— А я-то думал... — Герцог Михаил принял боевую стойку. — Что злодей здесь я.

Вигга ударила стражника с такой колоссальной силой, что его собственная булава осталась похороненной спереди в его смятом шлеме. Бальтазар подхватил его — метафорически выражаясь — еще до того, как он коснулся земли, и, к ужасу его товарищей, рывком поставил обратно на ноги, словно марионетку, за все ниточки которой дернули разом.

Им оказалось сложновато управлять с полностью вмятым внутрь лицом, но он послужил эффективным мясным щитом, когда другие стражники попытались заколоть Виггу копьями; после нескольких тычков он превратился в ковыляющую игольницу с головой-булавой, из которой во все стороны торчали обломанные древки.

К тому времени Вигга произвела на свет еще несколько трупов, и Бальтазар уже швырял их в гущу схватки — протекающих, прыгающих, а в одном случае даже кусающихся. Ах, какая радость от свежеумерших! Он мог, так сказать, приобрести действующее предприятие и тут же бросить его в дело. Никакого риска, что они развалятся на части при транспортировке, а поскольку до истечения срока годности они были настроены на насилие, перенаправить эхо этих порывов на их собственных товарищей было проще простого.

И так они вели затяжной бой, прорубаясь сквозь Висячие Сады, по обсаженным деревьями аллеям, между аккуратными рядами затененной зелени, через живописные мостики и вокруг брызжущих фонтанов. Они забрызгали кровью одно из чудес света, разорвали сумерки воплями ярости, стонами боли и завываниями ужаса. Они сражались во тьме, освещаемой факелами, огнем и вспышками магии. Они сражались насмерть и, во многих случаях, даже после нее. Они прогнали леди Северу и ее гвардейцев через всю вершину Столпа, от дверей Базилики к потемневшему силуэту Афинеума, а мертвецы прыгали, ползли, кренились и тяжело волочились следом.

Когда Бальтазар впервые столкнулся с Виггой, он счел ее варваркой на ступень выше — или, возможно, на ступень ниже — животного. Но дорого обошедшийся опыт заставил его признать, что в диких обстоятельствах варвар — это именно то, что нужно. Требовать от людей качеств, прямо противоположных их натуре — верный путь к разочарованию. Вигга была абсолютно бесстрашной, непоколебимо преданной и превосходила любое живое существо из тех, что Бальтазар когда-либо встречал, в умении причинять насильственную смерть. Как только вы счищали взаимное отвращение и фокусировались на профессионализме, они подходили друг другу просто великолепно.

Вигга превращала врагов в трупы, а Бальтазар превращал трупы в друзей. Она швырнула человека через весь двор, и тот врезался в ствол дерева, разбрасывая щепки. Бальтазар тут же подхватил его, но тот был кривым, как куриная нога — таз раздроблен в труху, — да и в любом случае Севера яростно рубанула воздух и рассекла его и еще один ходячий труп пополам в районе талии. Одна пара ног мгновенно рухнула, в то время как другая проковыляла еще несколько шагов. Соответствующая верхняя половина, тем временем, продолжала карабкаться по траве к ней, почему-то хрипя: «Я нашел одну, я нашел одну», и разматывая за собой след из блестящих внутренностей.

Батист и брат Диас крались следом, объятые благоговением. Или, возможно, ужасом, но, право слово, есть ли существенная разница? Бальтазар еще никогда не чувствовал себя таким могущественным: его сердце качало обжигающий пар, мысли были быстры, как палящая молния, а чувства наточены до бритвенной остроты.

На лужайке перед Афинеумом леди Севера развернулась, прорезая тьму струей огня, настолько раскаленной, что полоса травы под ней мгновенно испеклась до коричневого цвета. Батист ахнула, брат Диас взвизгнул от ужаса, но в кои-то веки Бальтазар оказался готов. Он выступил вперед, заслоняя беспомощную парочку, и выхватил свой лист бумаги с кругами, начертанными с помощью одолженных чертежных инструментов.

Он беззвучно произнес пятичастное заклинание, ни на миг не останавливаясь и не сомневаясь, и пламя Северы втянулось в центр диаграммы; руны начали светиться сквозь обратную сторону бумаги. Кончики пальцев Бальтазара саднило от жара, но он отказывался отпускать. Колдовство Северы было первобытным и яростным, но он контролировал его, он сдерживал его, он превзошел его! Возможно, она была истинным художником, сплошной инстинкт и страсть, но он был расчетливым инженером и выстроил свое контрзаклинание как пружину: чем больше силы она поглощала, тем больше отдавала. Поэтому, когда натиск наконец иссяк, а в ушах Бальтазара всё еще стоял рев огня, и в горле першило от привкуса серы, ему оставалось лишь произнести одно слово, и огонь вырвался из его рук с утроенной силой.