Страница 14 из 161
Никчемный священник, изможденный рыцарь, мизантропичная эльфийка и антикварный вампир. Звучало как начало скверного анекдота, трагическая кульминация которого еще не раскрыта.
Можно было бы по крайней мере надеяться на внушающее трепет место: какое-нибудь усеянное скульптурами святилище, в мраморный пол которого инкрустированы идеограммы святых и ангелов. Вместо этого они получили сквознячную клетушку в кишках Небесного Дворца, единственное окно которой выходило на соседнюю стену с путаницей дырявых водосточных труб.
На этом фарсе, который назывался судом над Бальтазаром, выбор стоял между искуплением грехов через служение Ее Святейшеству или сожжением на костре. В то время решение казалось очевидным, но он начинал подозревать, что в долгосрочной перспективе сожжение заживо могло бы оказаться менее болезненным вариантом.
Чтобы он, Бальтазар Шам Ивам Дракси, делавший мертвецов своими игрушками, а бурю — своим скакуном, раздвинувший границы самой смертности и подчинивший своей воле архидемона Шаксеп — или, во всяком случае, выклянчивший у нее парочку одолжений и оставшийся в живых, — был низведен не просто до жалкого рабства, а до рабства столь исключительно банального и безмозглого толка.
Он как раз готовил вздох настолько взрывной, что кто-то просто обязан был бы наконец заметить его дискомфорт, когда замки загремели и дверь распахнулась настежь.
Внутрь ввалилась стайка послушников, каждый в белом одеянии, с выражением нездешнего благочестия на лице и в молитвенном плате, расшитом фразами из писания. Один пыхтел под тяжестью деревянной рамы, привязанной к спине, на которой покоилась открытая гигантская книга; второй разбрызгивал чернила, тщетно пытаясь поспевать за ним и одновременно писать на возвышающихся страницах. У третьей на шее висел огромный круглый венок из цветов, почти касающийся пола. Четвертый сжимал в одной руке серебряный кругофикс, в другой — кипу молитвенных листов; его остекленевшие глаза закатились к потолку, губы непрерывно шевелились, бормоча бесконечную молитву о благословении Всевышнего, Спасителя и всех Святых.
— А вот и клоуны, — прохрипел барон Рикард, с дрожью выпрямляясь на своей трости — если слово «выпрямляясь» вообще применимо к тому, кто остался настолько сгорбленным, что его нос едва возвышался над поясом.
Послушники расступились, открыв взору двух седовласых женщин: кардиналов, судя по багровым кушакам и шапочкам, не говоря уже об усыпанных драгоценными камнями кругах на столь же драгоценных цепях. Одна была чрезвычайно высокой и грациозной, благосклонно озираясь вокруг, словно богатая дама, пришедшая раздать милостыню беднякам. Другая была скорее низенькой и плотной, с морщинистым лбом и кремневым взглядом. Это, как заключил Бальтазар, были не кто иные, как кардиналы Жижка и Бок, противоположные полюса руководства Церкви, главы Земной Курии и Небесного Хора. На первый взгляд, он не был особо впечатлен.
— Вы не мешаете? — Двух старух оттолкнула локтями десятилетняя девочка в простом белом платье, которая уперла руки в бока и оглядела невольную паству с критически вздернутой бровью.
Итак, вот и она: Бенедикта Первая, Папа-Дитя. Выборы новой Святой Матери никогда не обходились без споров, но этот конкретный выбор — особы, явно не достигшей возраста, когда можно заводить собственных детей, — вызвал всеобщую ярость и осуждение, отлучение от церкви трех мятежных кардиналов и с дюжину епископов, и едва не привел к еще одному полномасштабному расколу в Церкви, каким бы ни был ее предполагаемый магический потенциал.
— От глупости к фарсу, — пробормотал Бальтазар себе под нос. Он никогда не отличался терпимостью к религии. В конце концов, что это такое, если не суеверия, подкрепленные деньгами?
— Всем извините! — пропела Ее Святейшество тоном, в котором не было ни капли сожаления. — Франкский посол привез мне птицу, и она была такая смешная! Как там ее звали?
Кардинал Жижка выглядела почти такой же униженной этой пантомимой, как и Бальтазар. — Павлин, Ваше Святейшество.
— Прелестные цвета. Вы ждали?
— Нет, Ваше Святейшество. — Брат Диас расплылся в подобострастной улыбке и поклонился так же низко, как любой кающийся грешник. — Нет, нет, нет, нет...
— Да, — протянул барон Рикард, разглядывая свои пожелтевшие ногти. — Но какой у нас выбор?
Ее Святейшество лишь шире улыбнулась. — Что ж, если бы вы были Папой, люди, может, и принесли бы вам павлина, но вы вампир, так что перебьетесь.
Барон издал долгий вздох. — Устами младенца...
Из угла раздался едва слышный стон, и бормочущий послушник пошатнулся; молитвенные листы выскользнули из его ослабевших пальцев и захлопали по полу на сквозняке. Он завалился на бок в обмороке, и одна из его коллег мгновенно приняла эстафету, сцепив руки и закатив глаза к потолку, пока ее улыбающиеся губы шевелились в непрестанной молитве. Бальтазар оказался там, где проводил большую часть своего времени: где-то между презрением и завистью. Он-то знал, что всё это — сплошное надувательство, но вера в ложь была для верующего столь же утешительной, как и знание истины. На мгновение он не мог не задаться вопросом: действительно ли лучше быть несчастным циником, чем восторженным глупцом?
Бок обмахивала бесчувственного послушника кипой упавших молитвенных листов, но один из них случайно опустился рядом с босой ногой Бальтазара. С одной стороны он был исписан благочестивыми изречениями, но маг с немалым волнением отметил, что другая сторона была абсолютно чистой. В суматохе не составило труда сдвинуть ногу в сторону и накрыть этот клочок бумаги. Он не смог удержать победную улыбку, почувствовав, как бумага хрустнула под подошвой. Он освободится от этого унижения и отомстит так, что даже мученики зарыдают! Они все пожалеют о том дне, когда посмели перейти дорогу Бальтазару Шаму Иваму Дракси!
Жижка откашлялась, пока бессознательного послушника бесцеремонно вытаскивали в коридор. — Приступим к связыванию, Ваше Святейшество? У вас тяжелый день.
— Пффф, — фыркнула Бенедикта Первая. — Они все тяжелые. Быть Папой и вполовину не так весело, как можно подумать.
— Как и большинство вещей в мире, — пробормотала эльфийка, что, несмотря на их соседство по камерам, более или менее удвоило количество слов, которые Бальтазар от нее слышал.
Одна из послушниц опустилась на колени с чашей красных чернил, в которые Ее Миниатюрное Святейшество обмакнула указательный палец, а затем провела простую линию поперек запястья вампира. Средним пальцем она проделала то же самое с эльфийкой.
Папа сделала еще один шаг, и Бальтазар заглянул в лицо самому представителю Бога на земле. Бледная маленькая девочка с крупной родинкой над одной бровью, чья белая шапочка силилась удержать копну каштановых кудрей. Бальтазар слышал, как ее описывали как величайшую тайную силу, явленную миру за несколько столетий, и относился к этому скептически. Он слышал слухи, будто ее прославляют как Второе Пришествие самой Спасительницы, и ему хотелось смеяться. Теперь, глядя на ее священную особу собственными глазами, он скорее склонялся к слезам. Если этот не подающий надежд ребенок и впрямь был последней, лучшей надеждой мира, то мир, похоже, был обречен именно в той степени, как все и говорили.
— А кто этот новенький мальчик? — Она склонила голову, глядя на Бальтазара снизу вверх, подвергнув свою шапочку неминуемой опасности свалиться окончательно. Один из послушников нервно топтался рядом, возможно, в надежде ее поймать.
Брат Диас откашлялся. — Это Бальтазар... эм...
Вздох отвращения Бальтазара граничил с полноценным стоном. — Шам... Ивам... Дракси.
— Колдун...
— Маг, — поправил он, отчеканивая каждый слог. Это могло бы прозвучать с большей значительностью, если бы на нем не было лишь ветхой ночной рубашки, выданной для собеседования, но он все равно изо всех сил старался выглядеть грозно-таинственным, подняв одну бровь на всю ее величественную высоту и глядя на верховного лидера Церкви сверху вниз, что было несложно, учитывая, что она едва доставала ему до живота.