Дьяволы (The Devils)

— О Господи. — Сердце колотилось в горле. Кололотилось за саднящими глазами. Ее напряженные, покалывающие кончики пальцев дотянулись до горгульи, бедра впились в бурлящий живот. Она сняла одну ногу, затем вторую. Короткие каменные рога оцарапали ее голени, затем колени, затем живот, затем грудь. Руки дрожали, ладони горели от напряжения, пока она опускала себя, повиснув над пустотой; каждая мышца ныла, когда она вытянулась во всю длину.

Она всегда хотела быть выше ростом, но никогда ей этого не хотелось и вполовину так сильно, как в этот самый момент.

Кончик одного ищущего опору пальца коснулся камня, и со скулежом она доверилась судьбе и разжала руки. Ее пятки со стуком ударились о выступ, и она застыла, тяжело дыша, вжавшись в неглубокую нишу — одну из тех, что опоясывали маяк, повторяя галерею арок на самом верху.

— Где она? — Голос эхом донесся сверху, и Алекс вжалась в Фарос еще сильнее, не смея даже дышать. — Я спросила, где?

Внезапный порыв ветра попытался оторвать ее от башни; подпаленные рукава ее императорской ночной рубашки захлестали по глазам, и она вонзила кончики пальцев в резные виноградные листья, вцепившись в них мертвой хваткой.

— Ты Сестра Пламени? Я могу дать тебе пламя.

Раздался леденящий душу визг. Алекс не смогла сдержать судорожный вздох ужаса, когда мимо нее что-то стремительно пронеслось вниз, ярко полыхая, дико размахивая руками и визжа, как закипающий чайник.

Монахиня.

— Пустая трата времени, — произнес голос Плацидии, но настолько холодный, что Алекс едва могла поверить, что это та самая девушка, которая еще утром так нежно расчесывала ей волосы.

— Хватит разговоров. — Голос Зенониды. — Хватит интриг. Хватит ковыряться в грязных ногтях этой жилистой землеройки. Пришло время забрать то, что принадлежит нам. — Тогда нам нужно загнать нашу маленькую крысу в угол и прикончить ее.

С приливом свежего ужаса Алекс поняла, что Плацидия направляется к парапету, перегибаясь, чтобы посмотреть вниз. Она втянула живот и прижалась к Фаросу, съеживаясь от синего света сверху, крепко зажмурив глаза; пальцы ног дрожали, цепляясь за карниз, кончики пальцев рук ввинчивались в резьбу, сжимая в кулаке полы своей хлещущей на ветру сорочки, чтобы та ее не выдала; она затаила дыхание, как это сделала бы Санни, отчаянно желая исчезнуть таким же образом.

В любую секунду она услышит жестокий смех, увидит сквозь веки зарево огня, почувствует обжигающую боль и последует за этой несчастной монахиней вниз; самое короткое и разочаровывающее правление в троянской истории закончится в виде живого факела...

— Вниз, — голос Плацидии отдалился. — Проверьте тронный зал еще раз.

Алекс издала дрожащий вздох. Ей нестерпимо хотелось зарыдать, завыть или хотя бы закричать, но она не смела издать ни звука. Она заставила свои ноги двигаться. Продвигаться вдоль этого каменного карниза. Она оторвала липкую от пота спину от кладки, поворачиваясь лицом к стене; одна нога скользила над пустотой, пальцы тянулись к выступу следующей ниши...

Что-то захлопало перед ней, затрещало вокруг, хлопая крыльями, щелкая клювами. Она потеряла хватку одной рукой, повиснув на другой, хватаясь за пустоту, ее вес накренился над пропастью, она закачалась, теряя контроль, и издала судорожный всхлип...

Камень врезался ей в лицо, наполнив голову искрами. Она держалась сломанными, дрожащими ногтями. Соленый вкус во рту. Голова шла кругом.

Ее ноги оказались на следующем карнизе, втиснувшись в месиво из веток, скользкое от помета и разбитых яиц. Птицы, гнездящиеся на верхотуре. Она пыталась дышать сквозь головокружение и пульсирующую боль в челюсти.

Рядом с нишей была колонна. Она перебралась к ней, обхватила ногами, вцепившись в резные листья на капители. Попыталась сползти вниз, но тут же начала соскальзывать рывками, сотрясаясь; швы лопались, газовая ткань рвалась. Она крепко зажмурилась, рыча сквозь стиснутые зубы, пока грубый камень сдирал кожу в кровь...

Ее ноги обо что-то ударились, и она поняла, что больше не падает. Карниз у основания колонны. Рядом с ней было огромное окно. Одно из окон тронного зала; гостеприимный свет ламп просачивался наружу в сумерки. Алекс провела несколько скверных ночей на улице, но идея оказаться «внутри» еще никогда не казалась ей столь притягательной.

Она переставила свои стертые в кровь ступни ближе к окну, вцепилась кровоточащими пальцами в раму, заглянула в комнату — и снова замерла.

Вот они. Плацидия сидела на корточках, ее длинные конечности казались длиннее, чем когда-либо, глаза запали в темные круги, губы стали бледно-синими, а драгоценности мерцали от инея. Зенонида стояла во весь рост рядом с ней; по ее лицу от пореза на щеке, который оставила ей Алекс, тянулись кровавые полосы, глаза были широко раскрыты и дики, а подпаленное платье и блестящие волосы шевелились, словно от горячего сквозняка.

Двое из пропавших членов ковена Евдоксии всё это время находились прямо рядом с ней. Алекс беззвучно выругалась про себя. Красивые люди, ухаживающие за таким куском дерьма, как она? Она забыла последний урок Гала-Кошеля! Никогда не доверяй богатым. Они еще более вероломны, чем бедные.

— Как она ушла? — Зенонида ткнула туфлей во что-то на полу. Кучу кипящего жира и почерневших доспехов, которые, должно быть, когда-то были стражником. — Крысы — весьма умные создания, — произнесла Плацидия, и каждое слово сопровождалось облачком морозного пара, — когда дело доходит до поиска дыр, чтобы спрятаться. Скажи остальным, что нам придется сделать это трудным путем. Обыщите Дворец. Убейте всех, кто может быть ей верен.

Зенонида хихикнула. — Я люблю трудный путь.

Ее блестящие глаза метнулись к окну, и Алекс отшатнулась назад к камню, крепко зажмурившись. А затем резко распахнула глаза.

Герцог Михаил! Она должна его предупредить! И может быть, только может быть, вместе они смогут выбраться из этого живыми.

Она вцепилась в фасад своего собственного дворца, когда очередной ледяной порыв ветра обдал ее голую задницу... Неужели она почувствовала в воздухе капли моросящего дождя?

— О Господи... — Какая девушка не боится дождя в день своей свадьбы? Хотя большинству невест не приходится спускаться по внешней стене гигантского маяка после того, как жениха разбили на тысячу осколков.

Якоб никогда не был силен в словах. Но в языке насилия он был поэтом.

Он был погружен в него с младенчества, говорил на нем красноречиво еще до того, как научился ходить, и — как бы он ни старался выучить другие — насилие оставалось языком, на котором он думал в первую очередь. Он знал каждый его диалект, от трактирной потасовки до генерального сражения. Он понимал все его тонкости и идиомы. Это был его родной язык.

Поэтому, когда он услышал его шепот на улицах Трои, он сразу понял смысл. Дикость в глазах гуляк. Пронзительность в их криках, когда они указывали вверх, сквозь моросящий дождь, на Пламя Святой Наталии, всё еще горящее жутким синим светом. Справедливости ради, эльфов не любил никто, но для большей части Европы они были далекой угрозой. Доедай ужин, или эльфы тебя съедят. Здесь же, в Трое, где их неземная жестокость выплеснулась за края карты на памяти ныне живущих, ненависть и ужас были совсем иного порядка. Держи меч всегда острым, а глаз — зорким, чтобы эльфы не сожрали твою семью так же, как сожрали твоего деда.

Промокшая толпа собралась перед подъемником, сдерживаемая двойным кордоном Дворцовой Стражи. — Всё в порядке! — ревел их капитан, хотя его обнаженный меч отнюдь не успокаивал умы. — Эльфы не идут!

— Уж точно не больше одного, — пробормотала Вигга, пробиваясь сквозь разгневанную давку.