Дьяволы (The Devils)

— Если беспокоиться не о чем, — крякнул Якоб, вытащив несколько дюймов стали из ножен, а затем со щелчком загнав обратно, — мы скоро вернемся. — Она Императрица Трои, — заскулил Бальтазар, — она всегда будет в беде. Мы не можем спасать ее от каждой мелочи!

— Я не прошу никого идти со мной... — Я иду, — сказал брат Диас, сжимая фиал, который хранил под рясой. — Это может быть опасно, — сказал Якоб. Вигга ухмыльнулась, вставая и хлопая себя по заду штанов. — Какое веселье в безопасности?

Батист тоже поднималась со своего места у мачты. Бальтазар издал громогласный фырк, наблюдая за этим. — Могу ли я надеяться, что хотя бы ты не станешь подвергать свою особу риску?

— Приходит время... — Батист быстро проверила свои кинжалы, а затем бросила взгляд на Фарос, упрямо сжав челюсти. — Когда нужно подставить шею.

— Что? — На мгновение Бальтазару оставалось лишь пялиться на нее. — Что ж, а я никуда не иду, и точка!

— Разумеется, не идешь. — И она дружески хлопнула его по руке и поспешила вниз по ступенькам на палубу. В кои-то веки в ее голосе не было и следа желчи. Ни отвращения, ни презрения. И всё же это оказалось, пожалуй, самым жгучим из всего, что она когда-либо ему говорила.

— Вы часами требовали, чтобы мы отплывали! — закричал капитан, глядя, как они с топотом спускаются по сходням. — А теперь, когда мы готовы, вы хотите остаться?

— Что ж, мы не собираемся вас, блядь, ждать! — проревел им вслед Бальтазар. Он резко повернулся к барону Рикарду, который всё еще опирался на фальшборт, точно так же, как и в тот момент, когда они впервые заметили цвет пламени. — Утешительно видеть, что вы хотя бы сохранили рассудок.

— Всегда, — отозвался вампир, наблюдая, как остальные спешат по набережной, со своим привычным легким весельем.

— Месяцами я был связан обязательством защищать эту безнадежную девчонку и всеми силами этому противился. Я наотрез отказываюсь продолжать эту борьбу теперь, когда я обязан предоставить ее самой себе! — Абсолютно рациональное решение. Я и не ожидал иного. — О чем они только думают?

— Кто знает? Каждый из нас делает свой собственный выбор, в конце концов, по своим собственным причинам. В одиночестве. Со своей совестью. — Рикард ухмыльнулся, обнажив клыки. — Какая уж есть.

— Именно так, — проворчал Бальтазар, закивав. — Абсолютно. — Поэтому я тоже иду.

Бальтазар уставился на барона. — Вы? — Он посмотрел на Фарос. — Туда? — Императрица Алексия может быть в беде. — Но... вы же вампир! Рикард нежно положил кончики пальцев себе на грудь. — Значит, мне не может быть не всё равно?

Бальтазар разинул рот еще шире, чем когда смотрел на Батист. — Всё это время вы изучали мои попытки сломать связывание... вы поощряли мои попытки... чтобы потом сломать его самому...

— Вы так думали? — Рикард издал мягкий смешок. — Я поощрял ваши попытки, потому что находил их уморительными. Справедливости ради, вы подобрались к разрушению связывания ближе, чем любой другой практик магии из тех, что я знал. Иными словами, даже близко не подошли. Но я никогда и не хотел ломать связывание сам. Мне это никогда не было нужно.

— Но... что... Вампир положил мягкую руку ему на плечо. — Проблема умных людей в том, что они думают, будто всё должно быть хитроумным. Связывание воздействует на душу, Бальтазар. — Он пожал плечами. — Я вампир. У меня ее нет.

— Но если связывание на вас не действует... — Бальтазар нащупывал слова, словно слепец — дорогу в нужник. — Значит... вы... сами решили пойти сюда?

— Когда человек достигает моего возраста... — Барон похлопал его на прощание. — ...Ему нужно чем-то занимать свое время. — И он взорвался облаком летучих мышей, которые с писком устремились в вечернее небо.

— Спасительница, защити нас... — Капитан выбрал именно этот момент, чтобы вскарабкаться на ахтеркастль. Теперь он оцепенело чертил знак круга на груди. — Отдать швартовы! — взвыл он своим людям. — Мы уходим немедленно!

Бальтазар снова повернулся к набережной. — Ну уж нет, я этого, блядь, не сделаю! — яростно закричал он в вечернее небо. — Я сделал то, о чем меня просили. Я сделал больше, чем от меня просили. Вы не можете заставить меня пойти!

Хотя никто его об этом и не просил.

Язык насилия

Они шли.

Алекс слышала их шаги в тронном зале внизу. Уверенный стук дорогих туфель по дорогому полу. Она с отчаянием оглядела орлиное гнездо на вершине Фароса, залитое теперь болезненно-синим сиянием, вспыхивающим от тысяч и тысяч осколков зеркал, покрывавших купол изнутри.

Они шли.

Ночь разорвал кошмарный крик. Снизу донеслось шипение, похожее на вырывающийся пар, и крик перешел в булькающий скулеж, а затем наступила тишина. Алекс стояла как вкопанная, пот щекотал кожу головы. От жара пламени. От подъема. От животного ужаса. Монахиня стояла разинув рот — трудно было сказать, придерживалась ли она своего обета молчания или просто потеряла дар речи.

Они шли. И выхода не было. Ну, технически их было около двадцати, просто за каждой широкой аркой не было ничего, кроме захватывающего вида на ее погрузившуюся во тьму Империю и самого долгого падения в Европе.

Шаги уже добрались до лестницы внизу. — О Господи. — Алекс метнулась к ближайшему проему, осторожно перегнулась через парапет, и ее желудок перевернулся.

Под ней зияла головокружительная бездна сумерек. Отвесная стена Фароса, уходящая вниз, стена Столпа, уходящая еще ниже, крошечные огоньки города далеко под ними, фонари кораблей в заливе, остатки заката, поблескивающие на черном зеркале гавани.

Когда она спасалась бегством по снастям от рыболюдей Константа, ей казалось, что она очень высоко. Каким же причудливым и незначительным казался теперь тот ее смертельный прыжок в ледяную Адриатику.

Оставалась лишь одна крошечная милость. Василий Строитель явно питал слабость к декоративной каменной кладке. Он не пожалел средств на фальшивые колонны, ложные окна, скульптурные растения, животных и лица, и это оставило выступы повсюду.

Высокий, холодный ветер подхватил волосы Алекс и хлестнул ими по ее саднящему лицу, подхватил ее газовую сорочку и хлестнул ею по покрытым гусиной кожей ногам.

Она услышала голоса на ступенях. — О Господи. Она вспомнила Аркадия, разлетевшегося на тысячу замороженных осколков. В лидере никто не хочет видеть сомнений.

Она усадила задницу на высеченные много веков назад имена, стиснула зубы и перекинула обе ноги через край. Она соскользнула вниз, цепляясь за парапет рядом с собой, пока холодный камень не впился ей в подмышку; ее босые ноги отчаянно шарили в воздухе, пока один палец не нащупал что-то торчащее из стены башни.

Горгулья. Раньше она никогда не понимала, какой вообще прок от этих уродливых ублюдков, но сейчас была им чертовски благодарна. Она балансировала там, повернувшись боком, примостившись на маленькой каменной голове, слишком узкой, чтобы вместить обе ее ступни.

Она стиснула зубы еще сильнее и посмотрела вниз, сосредоточившись на своих пальцах ног. Только не за них. Только не на эту всепоглощающую, вызывающую головокружение бездну. Не на крошечные здания, и не на крошечные огоньки, и не на падение. Как долго ты будешь лететь?

— О Господи. — Она сказала себе, что это не имеет значения. Кого волнует, просто свернешь ли ты шею или твое тело взорвется, превратившись в суп? Это ничем не отличалось от работы воровки, карабкающейся по водосточной трубе какого-нибудь купца. Она заставила себя отпустить парапет, ладони скользили по каменной кладке, пока она сгибала колени, медленно, медленно, холодный ветер леденил одно плечо, холодный камень царапал другое; она молилась о сохранении равновесия.