Дьяволы (The Devils)

Брат Диас кивнул на пару пустых каменных ящиков, всё еще ожидающих своего груза костей. — Возможно, однажды вы займете место рядом с ним.

Якоб фыркнул. — Господи, надеюсь, что нет. — Чего же вы надеетесь получить? — Тихо умереть во сне и не оставить следа.

— Вы? — Брат Диас выглядел по-настоящему шокированным. — Безусловно, вашу жизнь следует прославлять! Сколько крестовых походов вы прошли?

Вздох Якоба был настолько глубоким, что заныли все старые раны на его груди — у каждой из них была своя грустная история неудач, ошибок и сожалений. — Два против эльфов. Один против язычников в Ливонии. Один против саримитов в Бургундии. Один против Сомневающихся в Баварии — хотя там почти не было боев, сплошное убийство. А потом крестовый поход Папы Иннокентия Четвертого против Последователей Пяти Уроков. — Он издал сухой смешок, отозвавшийся болью глубоко в животе. — Мы даже не добрались до Африки. Остановились на Сицилии пополнить припасы, и оказалось куда проще разграбить Мессину, а затем трусливо улизнуть домой, не получив отпущения грехов.

— И всё же, — сказал брат Диас. — Вы святой воин, исполняющий личные приказы Папы! — Она, возможно, пока еще не лучший знаток человеческих душ. — Своими собственными глазами я видел, как вы по меньшей мере четырежды рисковали всем, чтобы защитить принцессу Алексию! — Тот, кто не может умереть, не может рисковать, брат Диас. — Но вы сражались в великих битвах, одерживали великие победы, получали великие раны...

— Свои величайшие битвы я вел против самого себя, и все они обернулись поражениями, а страдал я куда меньше, чем заслуживаю.

Брат Диас посмотрел на статую Вильгельма Рыжего, свирепо взирающего куда-то вдаль. — Поэтому вы всегда ищете новых? — Новых чего? — Страданий. Неужели вы смеете считать себя недостойным спасения? — Брат Диас указал в гулкую тьму над ними. — Этот суд принадлежит Богу. — Тот, кто не может умереть, не может быть судим.

— У того, кто не может умереть, не может закончиться время на то, чтобы заслужить искупление. Выдвигать собственные обвинения, выносить собственный вердикт, оглашать собственный приговор... — Брат Диас мягко покачал головой. — Это попахивает высокомерием, Якоб из Торна. Попахивает гордыней.

— Наконец-то вы заглянули мне в сердце, брат Диас. Вы мудрее, чем я думал. — Легко быть мудрым, когда речь идет о чужих жизнях, чужом выборе. — И всё же столь немногим это удается. Признаюсь, когда мы впервые встретились, я не возлагал на вас больших надежд. — Что ж, я был мягкотелым, наивным и зацикленным на себе. Не уверен, что всё так уж сильно изменилось...

— Думаю, изменилось. — Якоб никогда не был щедр на похвалу. В молодости — потому что хотел забрать всю похвалу себе, словно дракон, чахнущий над золотом. В старости — потому что боялся: если ему что-то понравится, это приведет к разрушению этого «чего-то». Но порой правильное слово может подтолкнуть жизнь к свету, а измененная жизнь — это измененный мир. Пусть на самую малость. Но в лучшую сторону.

— Всю свою слишком долгую жизнь... — начал он. — Я был человеком меча. Склонен судить о людях по тому железу, которое в них вижу. По их храбрости. По их доблести. Я пытался излечиться от этого, но в моем возрасте от привычек трудно избавиться.

— Я научился здоровому уважению к мечу, — ответил брат Диас, — поверьте мне. Меч может прорубиться сквозь опасности и защитить праведников. Как это делал меч Святого Стефана. Как, на моих глазах, это делал ваш.

— В хороший день мне нравится так думать. Но всё, что человек меча может сделать на самом деле — это прорубить шанс, которым воспользуются лучшие люди. Расчистить землю, чтобы люди Книги могли построить нечто стоящее. — Он отвернулся от гробниц и кивнул брату Диасу. — Давайте лучше восславим их. На днях вы произвели на меня огромное впечатление в тронном зале.

Брат Диас заморгал. — Признаю, большую часть нашего пути я был... несколько не в своей тарелке. Возможно, это был первый раз, когда вы увидели меня на моем поле боя.

— Если вы так ведете бой, возможно, именно вы заслужите величественную гробницу. — Или я. — Батист подошла вразвалочку, ухмыляясь статуе Вильгельма Рыжего. — Им нужна скульптура с толикой гламура, как думаете?

— И надпись гласила бы...? — Бальтазар важно подошел следом за ней. Эти двое были как кошка с собакой. Вечно огрызались, но, казалось, никак не могли перестать обнюхивать друг другу задницы. — «Неудавшаяся помощница цирюльника, неудавшаяся дочь мясника, неудавшаяся подмастерье портнихи, неудавшаяся натурщица»?

Батист вскинула голову. — Смею заметить, натурщицей я была просто спектакулярной. — Должно быть, поэтому ты продержалась целую неделю, — усмехнулся Бальтазар. — Чтобы заслужить большую статую, нужно подставлять шею.

Вигга втиснула свое лицо между ними. — Всем было бы проще, если бы вы двое просто потрахались. — Фу, — Бальтазар с отвращением скривил губу. — Или если бы один из вас прикончил другого. — Хм, — Батист задумчиво приподняла бровь.

Вигга протиснулась между ними. — Тогда гробница достанется мне!

Брат Диас нервно взглянул на полк священников, толпящихся у алтаря. — Не уверен, как Патриарх отнесется к статуе языческого вервольфа в своей Базилике. Вигга выглядела удрученной. — В этом ты прав. — Затем тут же просияла. — А что, если я обращусь? В смысле, что Один для меня сделал в последнее время?

— А что Один вообще когда-либо делал для кого-либо, кроме Одина? — задумчиво произнес барон Рикард, развалившись на ближайшей скамье.

— Мне нужно креститься! — Вигга с размаху опустила тяжелую руку на плечо Якоба, заставив его вздрогнуть. — О. Думала, у тебя болит другое плечо. — У меня все плечи больные, — крякнул Якоб, разминая их круговыми движениями со щелчками. — И тебя уже крестили. — Да ну? — Дважды. Один раз — Папа Пий, в попытке изгнать волка.

— Та старая женщина с ванной? — Вигга сморщила нос. — Я думала, ее просто раздражал мой запах. — Вполне разумное предположение, — пробормотал Бальтазар. — А я всё гадал, почему они не отскребли меня получше...

— А потом в Кельне, — сказал Якоб. — С паломниками, помнишь? Ты увидела очередь и сказала, что будешь то же, что и они. — Думала, они раздают хлеб. Но это объясняет, почему после этого они окунули нас в реку... Вигга заморгала. — И почему хлеб был таким крошечным и не очень вкусным.

— Это было тело Спасительницы, — сказал брат Диас. — Да нет, это был просто какой-то маленький сухарик. — Вигга нахмурилась. — Постойте... значит, я среди Спасенных?

Якоб тяжело вздохнул. — Ни в одном из смыслов, имеющих значение.

— А вот и она... — пробормотал брат Диас. На его лице блуждала восторженная улыбка, пока он смотрел, как принцесса Алексия плывет по проходу, словно гордый отец, наблюдающий за выходом невесты.

— Ее почти можно принять за принцессу, — произнес Бальтазар — если и не с гордостью, то хотя бы без презрения. — Наша девочка... — Батист смахнула фальшивую слезу с уголка глаза. — Совсем взрослая...

Она прибыла готовой к коронации: слова «Спасительница наша» вышиты на ее платье золотой нитью, четыре фрейлины поддерживают ее отороченный мехом шлейф, драгоценности сверкают, когда она пересекает лучи света. Она шла во главе полка свиты, как и подобает Императрице, в сопровождении герцога Михаила и леди Северы, которые, возможно, и уступали в росте, но отнюдь не меркли в ее тени.

— Надо же, Ваше Высочество! — Барон Рикард отвесил глубокий поклон при ее приближении; глаза ее четырех фрейлин завороженно следили за ним, как кошки — за тележкой мясника. — Или, осмелюсь сказать, Ваше Великолепие? Кажется, вы всё-таки прислушивались к моим урокам осанки.