Дьяволы (The Devils)

На этот раз Санни не смогла выдавить из себя даже «о», и в этой потайной комнате, погребенной глубоко в толстых стенах маяка, воцарилась тишина, подобная могильной.

— Мы могли бы уйти. — Алекс подалась вперед и поймала Санни за руку. — Мое место не здесь. Мы зашли так далеко, почему бы не уйти еще дальше? Найти место, которому мы принадлежим. — И она выглядела такой нуждающейся, такой отчаянной и такой дикой.

Санни хотелось бы обнять ее и сказать, что всё будет хорошо. Но она знала, что не будет. Она видела, что необходимо сделать. Ради всех. Ради всех, кроме себя самой.

Она заставила себя стоять смирно. Заставила свое лицо не выражать никаких чувств. Это было нетрудно. Она скрывала свои чувства годами. — А где, по-твоему, мое место? — спросила она.

Алекс отшатнулась, словно получив пощечину. Санни задалась вопросом, кому из них было больнее, когда она это произнесла. Но она это произнесла. Чтобы Алекс не пришлось этого делать.

— У тебя есть шанс сделать что-то хорошее. Не стоит его упускать. В мире и так не слишком много хорошего. Ты хотела быть не пустым местом? — Ей бы хотелось держать Алекс за руку. Сжимать ее крепко. Вместо этого она лишь похлопала по ней. Вялое, короткое, дружеское похлопывание, а затем отпустила. — Что ж, теперь ты кто-то.

Алекс посмотрела на нее снизу вверх. — Мы всё еще могли бы...

— Не думаю. Мы всегда знали... что это не навсегда. — Хотя правда заключалась в том, что Санни не позволяла себе думать об этом до сих пор, и видела это впервые. — Как только тебя коронуют, связывание Папы отправит меня обратно в Святой Город. Придет время найти кого-то другого.

Алекс снова потянулась к ней. — Но ты единственное...

Санни отступила назад. — Ты найдешь что-то еще. Ты принцесса. А я эльф. Звучит как скверная шутка. И это она и есть.

Затем последовала тишина. В темноте. Две девушки, так близко друг к другу, но так невообразимо далеко.

Затем Алекс встала. Она держалась очень прямо, как учил ее барон Рикард. — Ты права. — Она разгладила перед платья. — Я больше не могу позволить себе... быть глупой. — И она прошла мимо Санни, направляясь обратно в покои Императрицы.

— Алекс! Она обернулась; в уголках ее глаз блеснул проблеск надежды. — Возьми лампу. — Санни протянула ее ей. — Я могу видеть и без нее.

Якоб стоял на коленях в луче света перед окном, склонив голову и сцепив руки, словно какой-то старый святой на картине, готовящийся к мученичеству.

Санни приоткрыла дверь чуть шире и боком проскользнула внутрь, а затем, чтобы не показаться грубой, выбрала покоробившуюся половицу, которая точно должна была скрипнуть, и перенесла на нее весь свой вес.

Якоб вздрогнул, оглянувшись через плечо, и его шея громко хрустнула. — Санни? Это ты? Она выдохнула и села на край кровати, свесив голову. — Сколько невидимых эльфов ты знаешь?

— Это мог быть Святой Дух, — крякнул он, медленно поднимаясь на ноги. — И с чего бы ему навещать тебя?

Якоб прищурился на открытую панель в стене и полоску темноты вокруг ее краев. — У меня есть потайной ход? — В таких местах они повсюду. Что ты делал?

Якоб вздохнул, словно обдумывая ложь, а затем сдался. — Молился. — Я думала, ты больше не веришь в Бога. — Может, я надеялся... что он всё еще верит в меня. — Он поморщился, опускаясь на кровать рядом с ней, затем просто рухнул на последние несколько дюймов, отчего и он сам, и каркас издали жалобный стон.

— У Алекс кровать получше твоей. — Ну, она принцесса, а я убийца.

Тишина затянулась. Якоб не был любителем поболтать, но в молчании он был мастером. Санни сделала медленный вдох. — Я думаю, она собирается выйти замуж за Аркадия. Якоб тоже сделал медленный вдох. — Я думаю, в конечном счете, так будет лучше всего.

— Лучше для кого? — прошептала Санни. Ей бы хотелось заплакать, но она толком не знала, как это делается. Вместо этого она наклонилась вбок, и продолжала наклоняться, пока не упала головой Якобу на колени, прижав руки к груди. Мгновение спустя он обнял ее.

Нежность была последним, чего она ожидала бы от старого рыцаря, но для человека, всю жизнь убивавшего эльфов, он оказался на удивление хорош в их объятиях.

— Я просто хотела... чего-то, — сказала она. — Для себя. — Никто не заслуживает этого больше. — Но я не могу этого получить.

Снова тишина. Далеко, за окном, кружили и кричали птицы.

— Когда я был молод, — сказал Якоб, — я думал, что работаю ради чего-то. Строю что-то долговечное. Какое-то идеальное положение вещей. В мире. В себе самом. — Он осторожно подложил под нее сначала одну ногу, затем другую. — Но когда доживаешь до моих лет, понимаешь, что ничто не длится вечно. Ни любовь, ни ненависть, ни война, ни мир. Если что-то еще не закончилось... значит, ты просто недостаточно долго ждал.

Санни шмыгнула носом. — Это должно было меня утешить? — Это должно быть правдой. У тебя что-то было. Будь благодарна за это. — Якоб издал долгий, полный боли вздох. — А теперь тебе нужно это отпустить.

Меч и Книга

Базилика Ангельского Сошествия почти не изменилась со времени последнего визита Якоба.

Огромная тишина, в глубинах которой каждый шаг, слово или шепот порождали волну эха. Горько-сладкий привкус мастики и старого ладана. Бесконечные ряды скамей, вмещающие тысячи людей, отполированные до темного блеска веками благочестивых задниц. Монахини в багровых куколях, склонившиеся со светящимися лучинами над лесами свечей, прорастающими из куч старого расплавленного воска. Звезда из сотни копий над алтарем, закрепленная на огромном колесе из стали и золота. Копья беатифицированных героев Первого крестового похода — за который сражались, который выиграли, а затем проиграли еще до того, как Якоб вообще появился на свет. А в центре — пять стеклянных банок, в каждой из которых хранилось замаринованное ангельское перо, реликвии того самого ангельского сошествия, которое сподвигло Святого Адриана заложить первый камень Базилики, замурованный глубоко под алтарем. Даже сейчас Патриарх и целый батальон священников стояли над ним; их расшитые золотом облачения усыпаны мрачно поблескивающими драгоценными камнями — они готовились провести императорскую коронацию и королевскую свадьбу одним махом.

Стен за акрами икон почти не было видно: они теснились рама к раме от мозаичного пола до затененного купола. Некоторые — размером с ладонь Якоба. Другие — с амбарные ворота. Некоторые в окладах из серебра и золота. Другие вправлены в грубо вырезанное дерево, отполированное веками обожающих прикосновений. Тысячи и тысячи святых, и ангелы в виде крылатых людей, и ангелы в абстракции: кольца из глаз, спирали крыльев, лучи огня, сплетения тянущихся пальцев.

Одна фигура особенно привлекла взгляд Якоба: написан не как святой, благочестиво закативший глаза к небесам, а покрытый шрамами и с едва заметной улыбкой. Словно вместо того, чтобы размышлять о добродетелях, он придумал шутку и пытался не рассмеяться.

— Святой Стефан? — спросил брат Диас. — Великий защитник. Покровитель воинов. — Якоб осознал, что протянул руку, кончиком пальца почти коснувшись рамы, и отдернул ее. — Я годами носил с собой подобную иконку. Прикрученную к обратной стороне моего щита. Просто мазня, далеко не такая искусная, как эта. — И что с ней сталось? — Я похоронил ее вместе с другом. — Якоб поморщился. Он привык к фантомным болям, но та, которую он почувствовал сейчас, была поистине острой. — Или, может, с врагом.

— Чьи это могилы? — спросил брат Диас, кивнув на святилище рядом с ними с его аналоем, надписями и рядами истертых временем гробниц. — Героев Трои, отдавших свои жизни, защищая город во Втором крестовом походе. А это, как задумывалось, Вильгельм Рыжий. — Якоб посмотрел вверх на статую: мрачно взирающий идеальный воин. — Сомневаюсь, что скульптор когда-либо с ним встречался. Ни за что не догадаешься, что у него одна нога была короче другой и самый кривой нос во всей Европе. Но посмотри на него теперь. Вечно молодой. Вечно славный.