Дьяволы (The Devils)

— Драма и комедия вон там... — Севера указала на другие двери, ведя его вниз по лестнице, поскольку они вошли с самого нижнего из нескольких балконов, опоясывающих зал; пол ротонды был утоплен глубоко в землю.

— И это еще не всё? — выдохнул он, разинув рот и глядя вверх.

— О, нет. Траволечение и медицина — в западном крыле, теология и священные писания — в восточном, есть отдельная коллекция карт, ну и так далее...

— Невероятно... — выдохнул брат Диас, неловко осекшись, когда его взгляд опустился от полок вниз. Если наверху были небеса, то внизу, возможно, располагался ад.

Широкий круг пола был испещрен знаками плотнее, чем спина Вигги. Кольца внутри колец, треугольники внутри пятиугольников, спиралевидные диаграммы переплетающихся символов, настолько сложные, что вызывали у него тошнотворное чувство головокружения. Отлитые из разных металлов, нарисованные разными чернилами, высеченные в мраморе, целые непостижимые трактаты, написанные убористым почерком. Это более чем дискомфортно напоминало ему тот аппарат, который Бальтазар подготовил в Венеции, но в самых грандиозных масштабах. На этом полу, можно сказать, было крупными буквами написано: «Черное Искусство».

Леди Севера заскользила по нему; шуршание ее платья по этим рунам эхом отдавалось в тяжелой тишине, и брату Диасу ничего не оставалось, кроме как последовать за ней. В центре стоял высокий медный стержень, увитый проводами, почерневший, словно от огня, а по обе стороны от него, окруженные особенно плотными змеевиками символов, стояли две скамьи. Подойдя ближе, он увидел — к своему еще большему дискомфорту — что они были снабжены тяжелыми ремнями, словно для того, чтобы намертво удерживать пленника на месте.

— Это был аппарат... для экспериментов Евдоксии? — пробормотал он.

— Для ее последнего, — ответила Севера.

Брат Диас моргнул, глядя на ближайшую скамью. Обивка выглядела опаленной. — Того самого, проводя который, она погибла...

— Она умирала годами. — Севера нахмурилась, глядя на вторую скамью. — Она родилась болезненной. Самый чахлый щенок в помете Феодосии, сестра которой была святой, а брат — героем. Неудивительно, что она чувствовала... некоторую обиду.

— Вряд ли это оправдание для кражи Империи.

— Она защищала ее, — возразила Севера. — Или... полагаю, таково было бы ее оправдание. Будучи сама столь несовершенной, она жаждала создать нечто идеальное. Ее мужья разочаровывали ее, предавали, один за другим, а затем и сыновья. Поэтому она отступила. Похоронила себя здесь, среди своих книг. Надеялась найти совершенство в своей магии.

— Но и она подвела ее, в конце концов...

— Похоже на то.

К медному стержню были прикреплены две банки. Любопытство брата Диаса пересилило страх, и он подошел ближе, вглядываясь сквозь искажающее стекло одной из них. Неужели внутри что-то плавало? Огромное, черное, блестящее перо? — Что она пыталась здесь сделать? — прошептал он, почему-то не решаясь повысить голос.

— Освободить себя, возможно. От собственного разлагающегося тела. От собственных ошибок.

— Вы говорите так, будто почти восхищались ею.

Севера подняла взгляд. — Она была жестоким, мстительным, параноидальным тираном. Ее попытки спасти Трою поставили город на колени. Ее попытки построить мечту породили кошмар. Она отворачивалась от своих неудач, будь то ее эксперименты, ее ученики или ее сыновья. Но она не могла перестать совершать одни и те же ошибки, вплоть до самого конца. Восхищалась ею? Нет. Но понимала ее? У всех нас есть свои причины, не так ли? Все мы — пленники собственных недостатков.

Брат Диас медленно кивнул. Без сомнения, ему приходилось бороться с собственными недостатками. Искупать собственные ошибки. Он крепче сжал кипу требований, которую передал ему герцог Михаил, и расправил плечи. — Теперь у нас будет новая Императрица. Новый шанс. Наш единственный выход... постараться стать лучше.

— Вы правы, брат Диас. — Севера вздернула подбородок, сцепила руки в замок и вновь стала величественной Хранительницей Императорских Покоев. Никто бы и не догадался, что у нее вообще есть такие вещи, как чувства, не говоря уже о том, какими они могут быть. — Архивы в этой стороне. — Она заскользила через ротонду, и брат Диас зашагал следом, сосредоточившись на стоящей перед ним задаче.

Ничуть не сожалея о том, что оставляет ошибки Евдоксии — не говоря уже о своих собственных — позади.

Чистая внутри

Вигга резко проснулась от чихания, от которого в голове застучало, а живот заныл.

Она харкнула, сплюнула и соскребла сено с языка. Она едва ли могла сказать, где кончается сено и начинается язык, к тому же она была абсолютно голая и чувствовала во рту вкус крови. Ничто из этого не было чем-то необычным, но одна вещь все же озадачила ее.

Если она проснулась, почему она храпит?

Раздался всхрап, куча сена зашевелилась, затем вспучилась, а потом опала. — А, — сказала Вигга, когда под ней обнаружился мужчина.

На нем тоже не было одежды, а в волосах застряло сено; он уставился на себя с чуть ли не плаксивым выражением недоумения. — Что случилось?

Вигга прищурилась. Она и в лучшие-то времена ненавидела что-либо вспоминать. — Я проиграла в кости? — Для нее играть в кости означало проигрывать в кости. — Я упала в фонтан? — Для нее подойти к фонтану означало упасть в него. — Я ударила верблюда? — Для нее...

— Кто ты? — заскулил он, нервно скрещивая руки на груди.

— Иногда... — Вигга нежно похлопала его по щеке. — Лучше не знать. — И она выкарабкалась из сена и спрыгнула на пол конюшни; плотно утрамбованная земля была испещрена яркими полосами — это солнце, назойливый болван, подглядывало сквозь щели между досками.

Оказалось, что одна штанина все еще болтается у нее на щиколотке, что было удачей, но она поскользнулась, пытаясь просунуть ногу во вторую, что удачей не было, и прокатилась по чему-то, что показалось ей лошадиным навозом, но с таким же успехом могло быть и ее собственным. В любом случае, это был навоз какого-то сорта. Какая разница, когда он уже у тебя в волосах?

— Да чтоб тебя, — проворчала она, натягивая один сапог. Она заметила второй, выглядывающий из-под лошадиной поилки, перешагнула через нее и окунула голову в корыто; холодная вода поцеловала лицо, а затем ручьями потекла с волос, когда она откинула их назад, очень приятно поеживаясь. Лошадь рассматривала ее из стойла.

— Следи за манерами! — Вигга выдула на нее облачко брызг. — Тебе никто не говорил, что пялиться неприлично?

Та отвернулась, издав ржание, значения которого Вигга не поняла, но у нее закралось подозрение, что лошадь выиграла этот спор. Она ощутила ядреный запашок, крепкий даже для конюшни. Обнюхав свои подмышки, она — к ничьему не удивлению — выяснила, что сама и является его источником, поэтому быстренько ополоснулась и потерлась, прежде чем вразвалочку направиться к дверям.

В полосе света перед ними лежала последняя грустная, скомканная вещичка. Иногда, после того как она с кем-нибудь потрахалась, она находила свою одежду аккуратно сложенной. Это было странно, поскольку она никогда не помнила, чтобы делала что-то подобное, а просто бросала вещи там, где они падали; но это было мило, потому что казалось, будто надеваешь новую одежду. К сожалению, сегодня утром ничего подобного не произошло. Она выпятила нижнюю губу, крутя утыканную соломой вещицу так и эдак, пытаясь в ней разобраться.

— Это не моя жилетка, — пробормотала она. Но другой под рукой не оказалось, поэтому она с трудом втиснулась в нее под жалобный треск швов; кожа грозила лопнуть у нее подмышками.

— А для меня одежда есть? — Мужчина выглянул с сеновала, прикрывая яйца ладонями.