Дьяволы (The Devils)

— Сдается мне, эльфы здесь еще менее популярны, чем в Святом Городе, учитывая все эти вторжения, резню, крестовые походы и поедание людей. Найти одного из них у себя в ванне могло бы стать для нее шоком.

— Не знаю, кажется, ее трудно выбить из колеи.

— И я сомневаюсь, что я самая странная вещь... — Санни ухватилась за полы халата Алекс обеими руками, костяшки пальцев коснулись ее груди. — Которую находили голой... — Она запрокинула лицо к Алекс, притягивая ее вниз, их губы почти соприкоснулись. — В этих покоях... — И Алекс слегка улыбнулась; ее дыхание участилось, она думала о том, как это странно и прекрасно...

Санни дернула ее за халат, и Алекс рухнула лицом в воду. Она вынырнула на коленях, отряхнулась и убрала мокрые волосы с глаз. — Теперь им придется снова меня причесывать.

Санни прижала кончик языка к щербинке между зубами. — Это заставит маленьких людей почувствовать себя нужными.

Алекс посмотрела вниз на свой промокший халат и, повинуясь какому-то старому инстинкту, задалась вопросом, во сколько бы оценил его Гал-Кошель. А затем поняла, что может щелкнуть пальцами и получить еще дюжину таких же. Она стянула его и с мокрым шлепком бросила на пол.

— Знаешь... — сказала Санни, когда Алекс перекинула через нее одну ногу, соскользнула в ванну поверх нее, кожа к скользкой коже. — Это как раз то, на что я и надеялась.

— Что ж... — Алекс наклонилась над ней и нежно поцеловала ее верхнюю губу. — Моя обязанность — не только предоставлять тебе то, о чем ты просишь...

Она нежно поцеловала ее нижнюю губу.

— Но и знать, чего ты хочешь...

Она зарылась пальцами в мокрые волосы Санни и притянула ее к себе. — Прежде чем ты попросишь...

Призраки завтрашнего дня

Сделав еще одно последнее усилие, Якоб заставил свои горящие, щелкающие, дрожащие ноги преодолеть несколько последних ступеней и выйти в слепящий свет на вершине Фароса Трои.

Самым заветным желанием его колотящегося сердца было рухнуть на пол и с криком кататься по нему, как охваченный огнем человек. Судя по тому, как чувствовали себя остатки его коленей, он бы не удивился, увидев их объятыми пламенем. Вместо этого он стиснул свои вечно стиснутые челюсти, позволил себе лишь опереться рукой об арку, чтобы не упасть, и дал волю звуку, среднему между стоном и рычанием. В десятитысячный раз он превратил свою боль в шпору, подгоняющую его вперед. Он поднял голову и прищурился одним глазом, глядя на ослепительный свет Пламени Святой Наталии.

Оно вздымалось из огромной бронзовой чаши в центре галереи и втягивалось в дымоход наверху — библейский огненный столп, за которым непрестанно следила безмолвная монахиня и которому никогда не давали погаснуть. Купол изнутри был выложен мозаикой из сверкающих осколков зеркал, поддерживаемый аркадой каменных арок, так что благословенный свет Святой Наталии отражался многократно усиленным, принося утешение всем на суше и на море на много миль вокруг.

Тех, кто отваживался преодолеть ступени к этой высочайшей точке Трои, встречали — как только глаза привыкали к сиянию — виды, достойные взгляда ангела с небес. На западе море и небо окрасились в красный цвет от садящегося солнца. На востоке Великий Акведук изгибался в сторону потемневших гор. На севере — изрезанное побережье и черная щель Геллеспонта, прорезающая темные земли, и крошечные огоньки, движущиеся по дорогам к городу.

Герцог Михаил, которому приходилось восстанавливаться после куда меньшего количества серьезных ранений ног, стоял в нескольких шагах от него; он оперся кулаками о парапет, испещренный высеченными именами посетителей за многие века, и смотрел на юг. В сторону Святой Земли. Откуда пришли эльфы, и откуда их удалось отбросить ужасающей ценой.

Откуда они придут вновь.

— Будь они прокляты, — прошептал Якоб. — Эльфы?

Герцог Михаил оглянулся; Пламя Святой Наталии отбрасывало обжигающе-яркий свет на одну половину его лица, погружая другую во тьму.

— Ступени, — крякнул Якоб, втирая саднящую костяшку в ноющее бедро. — У эльфов хватает такта заявляться лишь раз в столетие. А ступени не дают мне ни минуты покоя. — Если вы не любите ступени... — И герцог Михаил ухмыльнулся, глядя на темнеющие земли. — Боюсь, вы приехали не в тот город.

— Я принадлежу к Часовне Святой Целесообразности. — Якоб заставил себя отпустить арку, заставил свою сгорбленную спину выпрямиться, хрипящие легкие — успокоиться, а дрожащие ноги — сделать еще один шаг, еще один шаг. Мимо Сестры Пламени в ее монашеском куколе, сидевшей на табурете так тихо и неподвижно, что она казалась чучелом в рясе. Через эту смесь святилища, кордегардии и орлиного гнезда. — Мы идем туда, куда нас посылают.

Герцог Михаил оценивающе посмотрел на него, словно осторожный покупатель, прикидывающий справедливую цену за ковер. — Но вы не такой, как остальная часть вашей паствы. Вас не судил Небесный Суд. — Возможно, следовало бы. — Вас не приговорили к службе. — Возможно, следовало бы. — Вы вступили по собственной воле. Вы можете уйти прямо сейчас.

— Если бы я смог спуститься обратно по этим ступеням, — пробормотал Якоб и положил руки на парапет, на вырезанные имена тех, кто стоял здесь до него, выцветшие за годы, десятилетия, века.

— Я не сомневаюсь, что вы могли бы достичь всего, чего бы ни пожелали, — сказал герцог Михаил. — Воин вашего огромного опыта заслуживает почетного места. Вы могли бы вернуть себе свое предназначение. — Произнося это слово, он сжал кулак и втер его в резьбу на камне; его глаза сияли.

— Когда-то я верил в предназначение. — Якоб тоже сжал кулак — сплошные шрамы и искривленные костяшки. — В то, что мне уготованы великие дела. Орудие Божьего промысла! Что любое препятствие должно быть сметено с пути, и для этого сгодятся любые методы. На этом пути были испытания. Проверки веры. Проверки преданности. Я говорил себе, что не могу дрогнуть. В конце концов, какая великая цель достигается легко? Поэтому я пожертвовал всем и вся. Я покрыл себя славой и по уши выкупался в крови. И там, на вершине горы из трупов, я достиг своего предназначения и прошел сквозь него на другую сторону... — Он медленно разжал ноющие пальцы и позволил руке упасть. — Где не было ничего. И я понял, что никогда не следовал Божьему плану, а лишь лжи, которую говорил сам себе, чтобы оправдать свою жадность и свои амбиции.

Герцог Михаил искоса посмотрел на него. — Значит, вы сделали из себя стрелу, выпущенную из чужого лука. Вы доверились чужому умению целиться и умыли руки от того, правильно это или нет. Некоторые назвали бы это трусостью.

Якоб бы фыркнул, но на это потребовалось бы слишком много сил, поэтому он ограничился усталым кряком. — Поверьте мне, мне уже давно плевать, как это могут назвать некоторые. — Пламя Святой Наталии обдавало его спину жаром, и он был благодарен вечернему бризу на своем лице. — Я видел всё это, Ваша Светлость, а затем видел, как всё это повторяется. Трусость одного человека — это благоразумие другого. Предательство одного — это мужество другого. Предназначение одного — это катастрофа для другого.

— То есть всё зависит лишь от того, на чьей стороне ты стоишь? — А когда достигаешь моего возраста, то успеваешь постоять на всех сторонах. Чтобы быть стрелой, требуется вся вера, которая у меня осталась. А целиться... я оставлю это тем, кто всё еще верит.

— К слову о тех, кто верит... — Герцог Михаил с ухмылкой повернулся к лестнице, откуда, тяжело дыша, еще тяжелее, чем Якоб, вывалился брат Диас.

— Спасительница, ну и подъем, — выдохнул монах, вытирая лоб рукавом. Его глаза расширились, когда он охватил взглядом вид за аркой, а затем расширились еще больше, когда он осторожно перегнулся, чтобы заглянуть за парапет: стайка маленьких птиц клубилась и вилась в вечернем небе высоко над городом, но при этом далеко внизу под ними. — И, Спасительница, какое же отсюда падение. — Он повернулся к жаровне, пламя которой рвалось вверх через дымоход. — Значит, это Пламя Святой Наталии?