Дьяволы (The Devils)

Со вздохом Бальтазар осел на колени на сломанном алтаре.

Трупы и ошметки трупов, еще копошащиеся в яме, рухнули обратно. Осыпались. И замерли.

Какой-то уцелевший охотник вытаращился из-за единственной целой колонны, затем сдавленно пискнул, швырнул арбалет и, рыдая, бросился наутек.

С края гигантской ямы, некогда бывшей нефом аббатства, сорвалось несколько камней, с грохотом полетев на дно. И всё стихло.

Алекс продолжала цепляться за ногу Бальтазара. По ее потрясенному лицу беззвучно катились слезы.

Батист стояла по другую сторону от некроманта, дико таращась сквозь спутанные кудри. Она пыталась что-то сказать, но каждый резкий выдох превращался в бессвязный хрип.

Якоб крякнул, выронив меч — тот со звоном ударился о камни. Затем медленно завалился на спину и раскинул руки, глядя на плывущие по небу облака.

Брат Диас осознал, что все еще отчаянно цепляется одной рукой за сломанный алтарный камень. А челюсти его свело, будто в беззвучном крике. Огромным усилием воли он заставил пальцы разжаться и смахнул слезы.

— Пиздец, — выдохнул он.

Чудодейственное лекарство

— Я всё еще жива, — сказала Алекс, но с таким сомнением, что это прозвучало почти как вопрос.

— Истинно так. — Санни потянулась вверх, ухватила ее за щеку и легонько потрепала туда-сюда. — Насколько я могу судить.

Они сидели, прижавшись друг к другу, на резной скамье Саввы, на пухлых подушках Саввы, укутав плечи позолоченным плащом Саввы, который оказался на удивление мягким. Они сидели, глядя в костер Саввы, и пили вино Саввы, и Санни выпила слишком много, что в ее случае равнялось примерно трем глоткам.

Раньше она считала, что любое количество вина — это слишком много, но за последний час или два на нее снизошло озарение, и теперь она почитала его за поистине чудодейственное лекарство. Твой первый глоток мог быть на вкус как чьи-то ноги, но чем больше ты пил, тем лучше он становился, и теперь это был летний луг в бутылке, солнечный свет для языка. Ее многочисленные болячки и травмы превратились в незначительные мелочи, уступив место слегка головокружительному чувству удовлетворения и теплой любви ко всему миру — миру, который, возможно, ее и ненавидел, но да и хрен с ним. Ты не можешь выбирать, какими будут другие люди, только то, какой будешь ты сама, и она решила быть чем-то хорошим.

По крайней мере, до завтрашнего дня.

— Меня не проткнули копьем. — Алекс потыкала себя в живот, словно проверяя, нет ли там дырок. — Или не зарубили мечом, или не застрелили из лука... — Что ж, я за тебя безмерно рад, — прорычал Якоб. — Гах! — Батист как раз ковырялась в огромной ране на его груди своей иглой и протягивала нить.

После всего случившегося монастырь не казался привлекательным местом. Ни для кого, кроме, пожалуй, Бальтазара, который пялился в разверзшуюся чумную яму с восторженным недоверием архитектора, чей грандиозный собор наконец-то воплотился в жизнь. Поэтому они ковыляли и спотыкались, опираясь друг на друга и баюкая свои разнообразные увечья, из разрушенной церкви в разрушенный двор и через разрушенное кладбище, в лес, где наткнулись на лагерь Саввы и его охотников. Тот выглядел почти так же, как его, должно быть, оставил так называемый Ангел Трои — со всеми шатрами, лошадьми, припасами и превеликим множеством вина.

Алекс как раз помахала бутылкой. — Меня не затоптали, не раздавили падающей кладкой, не сдул со скалы крылатый мужик и не утащил в чумную яму легион мертвецов. — В общем и целом... — сказала Санни, — я рада.

— Кажется, я тоже выжил. — Брат Диас нахмурился, глядя на покрытую коркой крови тыльную сторону своей ладони, а затем перевернул ее, чтобы нахмуриться на сбитую ладонь. — Как бы мало я этого ни заслуживал. Можно даже подумать... что у Бога есть на вас какие-то планы.

— Не могу... — Покрытая шрамами щека Якоба дергалась при каждом движении иглы Батист. — ...порекомендовать это. — От этого всего один короткий шажок, — пробормотала Батист, плотно сжав покрытые шрамами губы за шитьем, — до мысли о том, что любая твоя прихоть — часть Его плана.

— И в этот момент любое бесчинство становится оправданным, — сказал барон Рикард. — Как человек, оправдывавший бесчинства на протяжении столетий, поверьте мне на слово. — Он выудил из ящика еще одну бутылку и изучил ее в свете костра. — Должен сказать, камердинер вашего кузена содержал превосходный погреб.

— Жаль, что он упал в яму. — Алекс протянула барону свою бутылку. — Мой дядя как-то сказал мне: герцогов всегда можно наделать еще, а вот хороший слуга — редкое сокровище.

— Весьма любезно, но я уже утолил жажду. — Он взглянул на Санни; отсветы костра блеснули в его черных глазах и на белых зубах. — Самый пьянящий винтаж.

Санни нервно откашлялась и поплотнее запахнула плащ Саввы, защищаясь от холода, и Алекс вместо этого предложила бутылку ей. Их пальцы соприкоснулись, когда она брала ее, и в этом было какое-то странное тепло, и Алекс поймала ее взгляд, и в нем тоже было странное тепло, и Санни тут же отвела глаза, и отпила из бутылки, и поболтала вино во рту, и проглотила, и вдохнула его аромат, и ее голова наполнилась его фруктовыми парами.

— Вы не боитесь, что они вернутся? — спрашивала Алекс, оглядывая брошенное в лагере добротное снаряжение. — Те, кто угодил в яму? — Бальтазар посмотрел на звезды. — Я — нет. — Я имела в виду тех, кто сбежал. — После того, как они увидели, как остальные угодили в яму? — Якоб поморщился, глядя в землю. — Я — нет.

Настала очередь Алекс поплотнее запахнуть плащ, и ее плечо потерлось о плечо Санни; это было такое уютное трение, что Санни захотелось потереться в ответ, как трется кошка и мурлычет. Возможно, Санни и помурлыкала, самую малость.

— Впервые за несколько недель мне не холодно, — пробормотала она. — Впервые за несколько недель я не в ужасе, — сказал брат Диас. — Впервые за несколько недель мне не больно, — сказал Бальтазар. — Что ж, я за вас безмерно рад, — буркнул Якоб, когда Батист туго затянула последний узел и обрезала нить кинжалом.

— Поворачивайся, значит. — Она облизала новый кусок нити и начала продевать ее в ушко иглы. — Теперь займусь спиной.

— Да чтоб тебя. — Якоб надул щеки, затем с трудом поднялся, держась за перебинтованную ногу, и со стоном повернулся спиной; свет костра выхватил еще более внушительную рану от копья у него на спине.

— Итак, что дальше? — спросила Алекс. — Еще немного вот этого, — сказал брат Диас, ухмыляясь своей бутылке, — а потом спать. — Я в целом имела в виду.

— Ну, — крякнул Якоб, — благодаря твоему крылатому кузену... — Какой щедрой души человек! — заметил барон Рикард, обведя лагерь широким жестом. — ...У нас есть лошади, припасы, деньги... — И очень красивый плащ, — сказала Санни, прижимаясь к нему ушибленной щекой. — И вино! — Брат Диас вскинул свою бутылку в воздух, и немного вина выплеснулось из горлышка на землю. — Много вина. — Разве умеренность не входит в число Двенадцати Добродетелей? — спросил Бальтазар.

— Да, но где-то в самом конце списка. И у кого вообще есть все двенадцать? — Я даже не смогу назвать все двенадцать, — сказала Санни. Хотя все говорили, что у нее нет души, которую нужно спасать, так что не было особой разницы, грешила она или нет. Возможно, ей стоило бы грешить побольше.

— Мы направляемся к побережью, — сказал Якоб, мрачно тяня свою лямку, как обычно. — Ищем порт. Не самый оживленный... — Кавала, может быть? — пробормотала Батист. — Кавала прекрасна в это время года, — сказал барон. — ...А затем корабль... — Который на этот раз останется на плаву, — буркнул Бальтазар. — ...до Трои.

— И что потом? — Алекс моргнула, глядя в огонь. — Высадите меня у ворот?