Дьяволы (The Devils)

Брат Диас никогда не мог бы вообразить, что будет радоваться, видя, как перед его глазами практикуют чернейшее из Черных Искусств, но сейчас он победно потряс кулаком.

И спутанные волосы мага взметнулись на ветру, когда Якоб из Торна с грохотом пронесся мимо него полным галопом; его меч сверкнул в утреннем солнце.

Наш очередной последний рубеж

Глаза первого ратника только начали расширяться, когда меч Якоба раскроил ему череп.

Внезапность стоит тысячи солдат. Это магия, превращающая самую вышколенную роту в зеленый сброд, а самого матерого рыцаря — в ссущегося пацана.

Следующий ублюдок мог бы вскинуть лук, мог бы развернуться и дать деру, но он лишь тупо таращился. Якобу хватило легкого движения поводьев, чтобы втоптать его в грязь.

Рыцари Железного Ордена шли в бой с молитвой на устах: «Спаситель наш» повторялось до тех пор, пока не теряло всякий смысл, гудя над полем брани, словно пчелиный рой над клевером. Когда-то и Якоб имел привычку рычать мольбы о пощаде, прорубаясь сквозь кишки и кровь, но за долгие годы он забил на молитвы, а потом и на проклятия. Теперь он просто стискивал ноющие зубы, берег дыхание и оставлял высшие цели тем, у кого было больше веры и меньше старых ран.

Мужик с рыжей бородой бросился на него, с размаху выхватывая изогнутый меч... Но клинок застрял в ножнах. Идиот забыл снять петлю с эфеса. Якоб не заработал репутацию одного из самых ненавистных людей в Европе, отказываясь от подобных подарков.

Он промахнулся мимо головы Рыжебородого, но изменил угол удара так, что все равно распорол ему плечо до кости, отшвырнув вопящего бедолагу прямо на надгробие. Из земли тут же вырвались гнилые руки и сжали его в объятиях.

Мертвяки были повсюду. Зияющие пустотой глазницы, пергаментная кожа, натянутая на кости. Они хватались, дергали, кусали. Не лучшие бойцы, конечно, но до усрачки пугают, когда выскакивают без приглашения. Мужик в самом нелепом плаще, что Якоб когда-либо видел — а он на своем веку повидал немало пафосных тряпок, — тыкал в одного из них позолоченным копьем. Хреновый выбор оружия против тех, кто уже мертв: он лишь сдирал ошметки гнилой кожи с чужого черепа.

Конь Якоба перемахнул через осыпающуюся гробницу. Старик с трудом удержался в седле, сжимая поводья ноющей рукой — бой только начался, а каждая клетка тела уже выла от боли. Он был вечной жертвой, израненной навсегда. К счастью, конь, которого он «забыл» вернуть графу Радосаву, оказался зверем серьезным, обученным войне и охочим до кровавого ремесла. Он делал большую часть работы.

Любитель плащей наконец-то отпинался от трупов и развернул своего боевого коня. Он вскинул копье, Якоб поднял щит, готовясь принять удар... И тут мужик беспомощно взвизгнул. Его конь рванул вперед, а всадник вместе с седлом соскользнул на бок, едва не придавив наемницу, которая спотыкалась меж могил, одной рукой отчаянно пытаясь удержать спадающие штаны, а другой лупя шаркающего мертвяка.

Якоб видел в боях всякое дерьмо — невероятную удачу или милость Господню, смотря кого спросить, — но это везение уж больно смахивало на работу невидимого эльфа.

На кладбище воцарился первородный хаос. Якоб прорубил кровавую просеку сквозь ряды врагов — ну, или хотя бы удержался на коне, пока тот ее прорубал. Мимо, дико подпрыгивая в седле, проскакал Бальтазар. За ним, пригнувшись, летела Батист; одной рукой она сжимала поводья, другой намертво вцепилась в шляпу. В конце концов, наездницей она была опытной — целый месяц гоняла на лошадях на ипподроме в Александрии.

Грохот копыт напомнил Якобу его атаку при снятии осады с Керака. В тот вечер он привел тысячу двести латников в одну из самых неприступных крепостей Европы. Этим утром он привел некроманта с кризисом идентичности и вечно недовольную мастерицу на все руки в монастырь без дверей. Достойный итог карьеры.

Он влетел на мощеный двор, намереваясь спрыгнуть с коня так же красиво, как в Кераке, пока изголодавшиеся рыцари падали к его ногам, благодаря Бога за его доблесть. У коня, правда, были другие планы: он все еще рвал удила, жаждя крови. Каким-то чудом Якобу удалось перекинуть ногу через круп, но вторая застряла в стремени. Его с рычащими проклятиями протащило на одной ноге прямо через огромную лужу в углу двора.

— Твою мать! Стой! — Он наконец высвободил ногу и с грохотом рухнул на бок, нажравшись сорняков. — Ты жив! — выпалила Алекс, по-прежнему меньше всего на свете похожая на Императрицу Востока. — Ну... — Он оскалился, поднимаясь на ноги. — Нельзя получить от жизни всё. — Слава Спасителю, вы здесь! — Брат Диас лишился рясы, зато обзавелся бородой, порванной рубахой и всклокоченными волосами. Он выглядел как на удивление жизнерадостный бродяга. — Ни за что бы не пропустил, — отозвался Бальтазар, выглядевший как на удивление депрессивный бродяга. — Еще один последний бой, — прорычал Якоб, перехватывая щит. — Третий только за эту поездку, — Батист выглянула из-за подоконника зияющей дыры, бывшей когда-то окном. — Когда мы начнем называть их просто боями?

Боевой кураж таял. Как у старого алкаша на попойке: с каждым разом радость все короче, а боль и тошнота накатывают все быстрее. Якоб вжался в камни у ворот, вглядываясь в кладбище, где два десятка матерых убийц уже оправились от шока и быстро переходили к стадии бешенства, рубя последних зомби-марионеток Бальтазара на дергающиеся куски.

— О Господи! — Алекс схватилась за голову. — Всё как в той таверне! — Нет-нет, — процедил Бальтазар сквозь стиснутые зубы. — В таверне была дверь.

Санни спрыгнула в свежевырытую могилу, чтобы перевести дух. Затылок прижался к покосившемуся надгробию. Честно говоря, с дыханием дела обстояли дерьмово. Каждый вдох — нож в ребра, каждый выдох — кувалдой по спине. Задерживать дыхание и двигаться будет тяжело. Задерживать дыхание и драться — невыносимо.

Но если ждать идеальных условий, ты так ни хрена в этой жизни и не сделаешь.

Для такого в целом мрачного типа Якоб из Торна умел эффектно появиться. Его рывок оставил пару охотников мертвыми, еще нескольких — катающимися и вопящими. В общем, посеял поистине прекрасную суматоху.

Савватий выхватил у своего камердинера очередное копье (слуга семенил за хозяином, пытаясь оторвать руку мертвеца, все еще вцепившуюся в золотой плащ) и яростно ткнул им в сторону монастыря, вопя: «Убить их всех!»

Санни очень хотелось подкрасться и отвесить ему знатного пинка по яйцам, но она давно усвоила: не стоит форсировать события. Терпение — первая из Двенадцати Добродетелей, из которой проистекают все остальные (как нудно прочитал бы лекцию брат Диас). В конце концов, время само отвешивает каждому заслуженный пинок по яйцам.

Сейчас куда большей проблемой были те чародейки. Они взялись за руки и пошли между могил с закрытыми глазами. Там, где они ступали, камни вырывались из земли и высасывались из могил, взмывая в воздух, пока вокруг близняшек не закружилась спираль из летящей почвы и вращающихся кусков надгробий. Этот ураган из гравия сдирал с мертвецов мясо до костей или вовсе крошил их в муку.

Санни набрала полную грудь воздуха, выскочила из могилы и рванула к монастырю — туда же, куда бежало большинство охотников. Тот урод, которому она связала шнурки, только-только умудрился их распутать. Пробегая мимо, она впечатала его плечом в открытую могилу, протиснулась между двумя амбалами в воротах, двинула одного локтем в лицо, пригнулась под яростным ударом, предназначавшимся ей, но прилетевшим второму, и юркнула во двор.

Внутри хаоса было ничуть не меньше. Один охотник лежал неподвижно, под головой расплывалась красная лужа. Другой полз к воротам, зажимая ногу и оставляя за собой багровый след. Якоб упрямо отступал по брусчатке к разрушенной крытой галерее, прикрываясь щитом, в котором уже торчали два арбалетных болта. Конь, на котором он приехал, дико брыкался в противоположном углу. А судя по тем проблескам, что Санни удавалось выхватить, — Бальтазар, Алекс и брат Диас, жмущиеся за Якобом, были в полной панике.