Не считая собаки

— Садитесь, — пригласила она, показывая на диван в цветочной обивке. — Знаменитый детектив всегда собирает подозреваемых в гостиной. — Придерживаясь за мебель, она медленно пошла к буфету, разительно уступающему габаритами меринговскому. — И преступник всегда их чем-нибудь угощает. Не желаете хереса, мисс Киндл? Мистер Генри? Или sirop de cassis? Черносмородиновая настойка, Эркюль Пуаро ее пил. Ужасная гадость. Однажды попробовала, когда читала «Убийство в трех актах». Хуже микстуры от кашля.

— Тогда, пожалуй, хересу, — попросил я.

Миссис Биттнер налила две рюмки и протянула нам.

— Я вызвала диссонанс, да?

Я забрал у нее рюмки, одну отдал Верити и сел к ней на диван.

— Да.

— Этого я и боялась. И когда Джеймс на прошлой неделе изложил мне теорию изъятия несущественных для истории объектов из пространственно-временной среды, я сразу сообразила, что все из-за пенька. — Она с улыбкой покачала головой. — Все остальное, что в ту ночь было в соборе, сгорело бы дотла, и только пенек, очевидно, несокрушим.

Она налила хереса и себе.

— Я пыталась исправить то, что натворила, но сеть отказывалась пускать меня в собор, а потом Ласситер — новый декан — сменил замки, и я потеряла доступ в лабораторию. Нужно было, конечно, признаться Джеймсу. Или мужу. Смалодушничала. — Она взяла рюмку. — Успокаивала себя: раз сеть меня задерживает, значит, система защиты работает как надо, никакого диссонанса не возникло, и вреда нет, однако получалось неубедительно.

Медленно и осторожно миссис Биттнер двинулась к креслу в цветочек. Вскочив, я взял у нее рюмку и подержал, пока она усаживалась.

— Спасибо. Джеймс говорил, какой вы галантный юноша. — Она посмотрела на Верити. — Вам, думаю, вряд ли доводилось совершать опрометчивые поступки? Такие, о которых потом жалеешь?

Она уткнулась взглядом в рюмку.

— Англиканская церковь закрывала не способные к самоокупаемости религиозные учреждения. А для моего мужа Ковентрийский собор был всем. Он потомок Ботонеров, которые возводили изначальное здание.

«И вы тоже. — Я наконец догадался, кого напоминала мне Мария Ботонер, распекавшая работника в башне. — Вы тоже из рода Ботонеров».

— Собор был смыслом его жизни. Гарольд всегда говорил, главное не стены, а то, что они олицетворяют, однако к новой постройке, при всем ее уродстве, он прикипел душой. И я подумала: если удастся принести туда что-то из старого собора, будет хорошая приманка для туристов. Они повалят толпой, и собор не придется продавать. Я боялась, что расставание с собором его просто убьет.

— Но ведь Дарби и Джентилла доказали, что из прошлого нельзя ничего вынести через сеть?

— Да, правильно. Однако я рассчитывала, раз эти вещи все равно уничтожены в своем времени-пространстве, то сеть их выпустит. Дарби и Джентилла пытались вытащить лишь то, что благополучно пережило свое время. — Миссис Биттнер повертела в пальцах ножку рюмки. — А я была в отчаянии.

Она подняла голову.

— И вот однажды ночью я проникла в лабораторию, перебросилась в сороковой и совершила задуманное. А на следующий день мне позвонил Джеймс и сказал, что Ласситер санкционировал переброски в Ватерлоо, и если мне нужна работа… А еще… — Взгляд ее затерялся где-то в давних временах. — Еще он сообщил, что Сёдзи совершил ошеломляющий прорыв в темпоральной физике, выяснив, почему невозможно забирать что попало из прошлого: это вызывает диссонансы, меняющие ход истории, если не хуже.

— И вы попытались вернуть позаимствованное? — догадалась Верити.

— Да. Я встретилась с Сёдзи, выпытала у него о диссонансах все, что смогла выпытать, не вызывая подозрений. Дела были плохи, но самое ужасное — Сёдзи с радостью рассказывал, как после его открытия модифицировали сеть, чтобы предотвратить подобные инциденты, и как нам повезло, что до сих пор обошлось без них, поскольку мог рухнуть весь пространственно-временной континуум.

Я оглянулся на Верити. На ее прекрасном лице, обращенном к миссис Биттнер, застыла печаль.

— Я залегла на дно, как говорят в детективах, и стала дожидаться конца света. Он наступил. Собор секуляризовали и продали Церкви грядущего, а потом устроили там торговый центр.

Она снова уткнулась взглядом в рюмку с хересом.

— Самое печальное, что все оказалось попусту. Мужу понравилось в Солсбери. Я-то боялась, что он не переживет потери Ковентрийского собора, а он вполне смирился. Он не кривил душой, называя церковные здания лишь символом, его бы даже строительство «Маркса и Спенсера» на руинах старого собора не ужаснуло. — Она ласково улыбнулась. — Знаете, что он сказал, узнав про леди Шрапнелл и проект реконструкции? «Надеюсь, на этот раз шпиль выведут ровнее».

Миссис Биттнер поставила рюмку.

— После смерти Гарольда я вернулась сюда. А две недели назад позвонил Джеймс и попросил припомнить наши давние совместные переброски, поскольку в 2018 году обнаружился очаг роста сдвигов, и он опасается, что это последствия диссонанса. Я поняла, что скоро меня выведут на чистую воду, хоть он пока и подозревает диссонанс совсем в другом месте. — Она взглянула на нас. — Джеймс рассказал мне про кошку и Тосси Меринг. Удалось вам сосватать пра-пра-пра леди Шрапнелл за таинственного мистера К?

— Не совсем. Она вышла за него, но без нашего участия.

— Это оказался дворецкий, — пояснила Верити. — Под чужим именем.

— Ну разумеется! — Миссис Биттнер всплеснула сухими, жилистыми руками. — Классические приемы не устаревают. Дворецкий, путаница с именами, самый маловероятный подозреваемый… — она посмотрела на нас многозначительно, — … украденное письмо. Пойдемте, он на чердаке.

Мы зашагали вслед за ней по лестнице.

— Я опасалась, что перевозка натворит новых бед. — Миссис Биттнер неспешно преодолевала ступеньку за ступенькой. — Поэтому при переезде в Солсбери оставила «добычу» здесь. Припрятала получше и ни в коем случае не сдавала дом семьям с детьми — дети такие любопытные, — но все равно боялась, что кто-нибудь поднимется на чердак, найдет пенек и как-то изменит ход истории. — Она обернулась, держась за перила. — Только история и без того изменилась, да?

— Да, — подтвердил я.

Миссис Биттнер замолчала. Все ее силы уходили на подъем по лестнице. На втором этаже она провела нас по коридору мимо спальни и открыла узкую дверь еще на одну лестницу, круто уходящую вверх.

— Это чердачная, — пояснила она с легкой одышкой. — Простите. Мне нужно передохнуть немного. В спальне есть стул.

Я сбегал за ним, и она уселась.

— Может быть, принести воды? — вызвалась Верити.

— Нет, милая, спасибо. Расскажите лучше, как проявился устроенный мной диссонанс.

— Не вы одна считали епископский пенек несокрушимым, — начал я. — Такого же мнения придерживалась председательница цветочного комитета по имени…

— Гортензия Шарп, — подсказала Верити.

Я кивнул.

— Она находилась у собора в ночь налета, караулила западный портал и знала, что вынести епископский пенек не могли. Когда его не нашли ни в развалинах, ни среди спасенных пожарной охраной ценностей, мисс Шарп заключила, что его похитили перед самым налетом, а значит, вор был в курсе предстоящей бомбардировки и надеялся поживиться под шумок. Мисс Шарп не скрывала своих подозрений…

— Даже изложила их в письме в редакцию ковентрийской газеты, — вставила Верити.

— Дальше мы, как и мисс Шарп, вступаем в область домыслов и догадок, — предупредил я. — В качестве улик у нас только свидетельство Каррадерса, список женских церковных комитетов 1940 года и пресловутое письмо в редакцию, не отыскавшееся ни в одной из газет.