Таласса!

Мы выехали через десять минут, оставив за спиной провал и догорающие архивы.

Теперь я сидел в «Спринтере», сжимая на коленях бронзовый цилиндр, и смотрел на горы Эльбурса, встававшие перед нами стеной.

Там, за ними, было море.

Глава 9

Первый привал сделали через четыре часа, когда жара стала невыносимой.

Термометр показывал тридцать два градуса. Воздух дрожал над камнями, пыль забивалась в горло, вода кончалась быстрее, чем хотелось бы.

Я сидел в тени «Патруля» и впервые за всё время смог разглядеть свитки.

Бронзовые цилиндры открывались с трудом, сургуч за две с половиной тысячи лет превратился в камень. Пришлось осторожно раскалывать его ножом, чтобы не повредить содержимое.

Внутри оказались папирусы. Сухие, ломкие, но сохранившиеся благодаря герметичности и сухому климату пещеры. Я развернул один край, вглядываясь в знаки.

Арамейский. Дипломатический язык империи Ахеменидов. Я читал его свободно, диссертация, годы работы с архивами, стажировка в Лувре. Судьба готовила меня к этому моменту, сама не зная того.

— Что там? — Анна опустилась на корточки рядом, протягивая мне флягу с водой.

Я пробежал глазами первые строки. Пальцы, державшие папирус, дрогнули.

— Черновик письма Дария к Александру, — ответил я. - видите пометки, сделанные другим почерком, кто-то правил текст. После Иссы, когда семья Дария попала в плен.

— Можно?

Я кивнул. Она подвинулась ближе, заглядывая в папирус через плечо, и мы вместе начали разбирать текст.

«Царь царей, Дарий, сын Аршамы, Александру, сыну Филиппа. Я пишу тебе, потому что боги видят то, что скрыто от глаз людей. Ты победил мои армии, ты взял мои города, ты держишь в плену мою мать, жену и детей. Я предлагаю тебе мир. Я отдам тебе все земли до Евфрата, все сокровища, что хранятся в Персеполе и Сузах, десять тысяч талантов золота и руку моей дочери в придачу. Оставь мне только то, что принадлежало моим отцам, сердце Персии, где спят мои предки. Ответь мне, ибо время уходит, как вода в песках...»

— Боже мой, — прошептала Анна. — Историки спорят веками, предлагал ли Дарий мир, или Александр всё придумал.

— Есть и ответ Александр, — я взял другой папирус. —Слушайте.

«Александр, сын Филиппа, царю Дарию. Ты предлагаешь мне мир и сокровища, но мир между нами невозможен, как невозможен союз между огнём и водой. Я иду не за золотом — золото у меня будет. Я иду за тем, что принадлежит мне по праву сильного. Азия будет моей, как уже стала моей Греция. Если хочешь сохранить жизнь, приходи сам, поклонись и признай мою власть. Тогда, возможно, я верну тебе твоих близких. Если нет, готовься к последней битве, ибо я не остановлюсь, пока не войду в твой дворец в Экбатанах».

— Жестоко, — сказала Анна.

— Это политика. Александр не мог позволить Дарию остаться у власти. Даже вассальным царём. Потому что Персия без Дария — это провинция. Персия с Дарием — это угроза.

Я осторожно свернул папирус и убрал обратно в цилиндр. Открыл второй цилиндр.

Внутри лежал папирус, свёрнутый плотнее остальных. Я развернул его осторожно, чувствуя, как ломится край под пальцами. Текст был написан тем же арамейским, но почерк другой, менее каллиграфичный, более нервный. Словно человек писал в спешке или в сильном волнении.

Я читал молча. Первые строки, обычные восхваления богов, жалобы на смутные времена. Потом текст менялся.

«Я, Ахурамазда, маг, служитель огня, пишу это в год триста тридцатый, когда тень смерти легла на дом Ахеменидов. Царь готовится к последнему походу, и сердце моё полно печали. Я видел сон...»

Я остановился. Перечитал снова. Пальцы, державшие папирус, задрожали.

— Что? — Анна насторожилась, глядя на моё лицо.

Я не ответил. Читал дальше, и каждое слово ложилось на сердце тяжелее предыдущего.

«В этом сне огонь падал с неба, как падают звёзды в час конца света. Он падал на Экбатаны, на Персеполь, на Сузы. И в огне том горели дворцы и храмы, и люди бежали, и некуда было бежать...»

Я поднял глаза, посмотрел на горы. Туда, где несколько часов назад рвались бомбы.

— Андрей Сергеич? — Анна уже не просто насторожилась, она испугалась. — Что там?

— Подожди, — голос сел. Я откашлялся. — Дай дочитать.

«А потом огонь утих, и на пепелище пришли чужие люди с севера. Они говорили на неведомом языке, но в руках их был свет, не свет огня, но свет, рождённый не здесь. И они нашли то, что мы спрятали. И они унесли это к великой воде...»

Я оторвался от папируса. Руки дрожали так, что пришлось положить свиток на колени и прижать ладонями, чтобы не порвать.

— Этого не может быть, — сказал я вслух, сам не понимая, к кому обращаюсь.

— Чего не может быть? — Анна подсела почти вплотную, заглядывая мне в лицо. — Андрей Сергеич, вы меня пугаете. Что там написано?

Я молчал, глядя на папирус. В голове не укладывалось. Две с половиной тысячи лет. Маг при дворе Дария. Сон, который он записал за несколько месяцев до гибели империи.

— Там, — я с трудом подбирал слова, — там про нас.

— В смысле, про нас?

— Про людей с севера. Про огонь с неба. Про то, что мы найдём спрятанное и унесём к морю. — Я поднял на неё глаза. — Он это видел. Две с половиной тысячи лет назад. И записал.

— Этого не может быть, — повторила она мои слова.

— Не может, — согласился я. — Но вот оно. Написано. На арамейском, две с половиной тысячи лет назад.

Мы сидели молча, глядя друг на друга. Где-то в горах выли шакалы. Солнце палило нещадно. Война шла где-то далеко, но здесь, в тени «Патруля», время остановилось.

— И что это может значить? — спросила Анна наконец.

— Не знаю, — ответил я честно. — Может, просто совпадение. Символизм. Сны мага, который боялся конца света и нарисовал в воображении то, что любой человек рисует в такие времена. А может... Может, мир устроен сложнее, чем мы думаем.

Подошёл Волков:

— Всё, отдых закончен. Двинулись. Нам нужно пройти перевал до темноты, иначе застрянем в горах на ночь.

Я убрал свитки в цилиндр и полез в машину. Анна села рядом. Мы не разговаривали, каждый переваривал прочитанное по-своему.

Глава 10

Перевал мы проходили уже в сумерках.

Дорога вилась серпантином по крутому склону, то поднимаясь, то опускаясь в распадки. Слева скала, справа обрыв, в котором угадывалось дно ущелья, метрах в трёхстах внизу. Темнело быстро, как всегда, в горах.

Белов вёл головной «Тигр», не включая фар. Ехал по памяти, по инерции, рискуя каждую секунду сорваться в пропасть. Но другого выхода не было, свет бы привлёк беспилотники.

Я сидел в «Спринтере» и смотрел на звёзды, загоравшиеся над горами. Небо здесь было другим, чистым, глубоким, бесконечным. Такое небо видели воины Ксенофонта, когда шли к морю две тысячи четыреста лет назад. Такое же небо видели персы, когда прятали свои сокровища от Александра.

— Красиво, — тихо сказала Анна. — Не верится, что там, внизу, война.

— Война везде, — ответил я. — Даже здесь.

— Вы оптимист, Андрей Сергеич.

— Я реалист. Прочитайте Ксенофонта. Десять тысяч греков шли через эти горы, и тоже думали, что война осталась позади. А их ждали засады, голод, предательство. Но они дошли.

— До чего?

— До моря. До Чёрного моря. И закричали «Таласса! Таласса!» — «Море! Море!». Самый знаменитый крик в истории.

Анна улыбнулась:

— Мы тоже закричим?

— Обязательно.

«Спринтер» качнуло, и в этот момент раздался взрыв.

Глава 11

Я не понял сразу, что случилось. Просто вдруг стало очень светло, и очень громко, и машину швырнуло в сторону, и я ударился головой о стекло.