Таласса!

— Живо! Пока не передумали.

Колонна тронулась. Я обернулся. Ахмад стоял у дороги, опираясь на капот пикапа, и смотрел нам вслед. Потом медленно поднял руку, то ли прощаясь, то ли желая удачи.

Я поднял руку в ответ.

Глава 13

Каспий мы увидели на закате.

Дорога вынырнула из предгорий, и вдруг впереди, там, где кончалась выжженная равнина, открылась вода. Бескрайняя, спокойная, тёмно-синяя в лучах уходящего солнца.

— Море, — прошептала Анна.

— Каспий, — машинально поправил я, но тут же понял, что она права. Для нас это было море. Наше море, наш Понт Эвксинский, к которому две с половиной тысячи лет назад шли десять тысяч греков.

Анна повернулась ко мне, и в её глазах блестели слёзы:

— Таласса...

Я кивнул. Именно так они кричали.

Волков, стоявший рядом, покосился на нас:

— Чего?

— Так кричали наёмники Ксенофонта, когда увидели Чёрное море, — объяснила Анна тихо. — Две с половиной тысячи лет назад.

Волков хмыкнул, помолчал, глядя на воду. Потом достал спутниковый телефон.

— Ну, море так море. Вызываю наших.

Мы молчали. Потому что сил на крик уже не осталось. Только смотрели на воду.

— Вон корабль, — Волков показал рукой. Далеко в море, у самого горизонта, темнел силуэт. Корабль Каспийской флотилии.

Волков набрал код. Несколько секунд напряжённого ожидания, и голос в динамике:

— «Заслон», вас слышу. Назовите координаты.

— Мы на побережье, в двадцати километрах севернее Ноушехра. Нужна эвакуация.

— Принято. Ждите. Высылаем вертолёт.

Мы ждали. Сидели на песке, глядя, как темнеет небо, как загораются звёзды, как приближается к берегу чёрная точка вертолёта.

Я держал на коленях бронзовые цилиндры со свитками. Анна сидела рядом, прижавшись к моему плечу. Волков курил, глядя в темноту. Десять человек из тринадцати. Белов и двое бойцов остались в горах навсегда.

Вертолёт сел на песок, подняв тучу пыли. Десантники в камуфляже выпрыгнули наружу, взяли нас в кольцо.

— Быстро, быстро!

Мы побежали к вертолёту, пригибаясь под винтами.

Через пять минут мы были в воздухе. Внизу, в темноте, угасали огоньки брошенных машин. Впереди, за бортом, чернело море.

Я посмотрел на Анну. Она спала, уронив голову мне на плечо. Волков сидел напротив, закрыв глаза. Бойцы дремали, сжимая автоматы.

Эпилог

Я пишу эти строки в кабинете Института востоковедения, глядя на снег за окном.

Золото Дария теперь в государственном хранилище.

Свитки... свитки изменят историю. Когда их опубликуют, а их опубликуют обязательно, мир узнает правду о последних днях империи Ахеменидов. Узнает, что Дарий не был трусом, что Александр не был богом. Узнает, что история всегда сложнее, чем кажется.

Я иногда думаю о тех, кто остался в горах. О Белове, о двоих безымянных бойцах. О курдском командире, который пропустил нас. О мародёрах, которые напали на перевале. Обо всех, кого война разбросала по этой земле, как семена.

И я думаю о Ксенофонте. Он тоже писал свой «Анабасис» через много лет после похода. И тоже, наверное, не верил до конца, что всё это было на самом деле. Что он, афинский интеллектуал, вёл десять тысяч через горы и пустыни, через битвы и предательства, к морю. К спасительному Чёрному морю.

Мы шли тринадцать. Тоже через горы, тоже через битвы, тоже к морю. К Каспию, который для нас стал таким же символом спасения, как для них, Понт Эвксинский.

На письменном столе передо мной лежит бронзовый цилиндр. Иногда я открываю его и читаю пророчество мага. Там есть строки, которые я выучил наизусть:

«И они унесут это к великой воде. И там, за водой, истина откроется им., и они поймут, что не золото мы хранили, но слово. Слово, которое старше всех царей. Слово, которое переживёт всё».

Слово пережило. И мы пережили.

А война... война когда-нибудь кончится. Все войны когда-нибудь кончаются. Остаются только горы, море и тишина.

И «Анабасис», древний или новый, неважно. Важно, что его пишут люди. Люди, которые идут к морю. И иногда доходят.