Таласса!

— Фугас! — заорал водитель, выкручивая руль. — Нас подорвали!

«Спринтер» занесло, он клюнул носом и замер, упёршись в скалу. Я рванул ремень, схватил цилиндры и вывалился наружу.

Горел головной «Тигр». Тот самый, в котором ехал Белов. Пламя взметалось метров на десять, освещая всё вокруг неровным, пляшущим светом.

— Белов! — закричал я, хотя понимал, что кричать бесполезно.

Из темноты ударили автоматные очереди.

— К бою! — Волков уже был здесь, рядом, тащил меня за куртку к обочине. — В укрытие, быстро!

Я упал за камень, прижимая к груди цилиндры. Рядом плюхнулась Анна, бледная, с расширенными глазами.

— Кто это?

— Не знаю. Мародёры. Или курды. Какая разница.

Стрельба усиливалась. Наши отвечали, я слышал характерный стук «Калашниковых» и более тяжёлый говор пулемёта с «Патруля». Где-то кричали на фарси злобно и возбужденно.

Волков перебежками двигался между машинами, отдавая команды. Бойцы работали чётко, слаженно, как на учениях. Но «Тигр» горел, и в нём, в нём...

Я зажмурился. Нельзя думать об этом сейчас. Нельзя.

Бой длился минут десять, хотя мне показалось, что вечность. Потом стрельба стихла. Нападавшие отошли, поняв, что лёгкой добычи не будет. Или перегруппировывались для нового удара.

Волков подошёл ко мне, лицо его было чёрным от копоти.

— Белов... — начал я.

— Погиб. И двое бойцов.

Я молчал. Что тут скажешь?

— Выдвигаемся.

Я кивнул и побрёл к машине. Анна сидела на подножке, закрыв лицо руками. Она плакала, беззвучно, по-женски, не стесняясь.

— Анна...

— Я знаю, — сказала она, не поднимая головы. — Надо ехать. Я в порядке.

Я хотел сказать что-то ободряющее, но не нашёл слов. Просто сел рядом и обнял её за плечи.

Волков крикнул: «По машинам!», и мы двинулись дальше.

В горевшем «Тигре» остались Белов и двое парней, имён которых я так и не узнал.

Глава 12

К равнине мы спустились на рассвете.

Горы остались позади, и дорога пошла ровнее, хотя разбитая бомбёжками, с воронками и завалами, она всё ещё требовала осторожности. Солнце поднималось над горизонтом, обещая ещё один жаркий день.

— Скоро Каспий, — сказал Волков, сверяясь с навигатором. — Километров восемьдесят осталось.

Восемьдесят километров. Час-полтора нормальной дороги. Здесь, в условиях полного бездорожья и постоянной угрозы, полдня, если повезёт.

Не повезло.

Блокпост мы заметили издалека, три пикапа поперёк дороги, люди с оружием, флаги. Не иранские. Другие.

— Курды, — Волков поднёс бинокль к глазам. — Партия свободной жизни Курдистана, судя по нашивкам. Человек двадцать. Есть крупнокалиберный пулемёт на «Тойоте».

— Что будем делать? — спросил я.

— Воевать с ними, самоубийство. У нас боеприпасов с гулькин нос, топливо на исходе, и мы уже потеряли троих. Надо договариваться.

— Кто пойдёт?

Волков перевёл взгляд с меня на Анну и обратно.

— Вы оба. Женщина в такой компании вызывает меньше агрессии, чем двое мужиков.

Анна побледнела, но кивнула.

— Я пойду.

— Хорошо, — Волков посмотрел на меня. — Говорите твёрдо, но без вызова.

Громов, до этого молчавший, вдруг подал голос:

— Андрей, предложите им золото. Сколько запросят. У старых дипломатов свои приёмы.

Я обернулся. Посол смотрел на меня, и в глазах его мелькнуло что-то отеческое.

— Понял, Вадим Петрович.

Мы пошли. Я и Анна, с поднятыми руками, медленно, чтобы не спровоцировать стрельбу.

Курды смотрели на нас настороженно. Молодые, бородатые, с автоматами Калашникова наперевес. Командир, пожилой, с седой щетиной и умными глазами, в которых читалась усталость человека, видевшего слишком много смертей, вышел вперёд.

— Кто вы? — спросил он по-фарси.

— Российское посольство, — ответила Анна чистым, без акцента языком. — Эвакуируемся к Каспию. Мы не военные, дипломаты. Пропустите нас.

Командир усмехнулся, но как-то беззлобно, скорее устало:

— Дипломаты с броневиками и пулемётами? Я не вчера родился.

— Охрана посольства. Это стандартная практика. Нам нужно к морю.

Он покачал головой, собираясь ответить, и вдруг замер. Его взгляд остановился на мне, и что-то в нём изменилось. Сначала недоумение. Потом, узнавание.

— Подожди, — сказал он тихо и шагнул ближе, вглядываясь в моё лицо с такой интенсивностью, что мне стало не по себе.

— Ты... — он запнулся, подбирая слова. — Ты был в Сулеймании. В две тысячи пятнадцатом.

У меня перехватило дыхание.

Сулеймания. 2015 год. Я был там молодым атташе по культуре, приезжал с гуманитарной миссией для беженцев. Толпы людей, бесконечные очереди, лица, которые мелькали и исчезали. Мы раздавали лекарства, продукты, помогали оформлять документы.

— Был, — ответил я осторожно.

Он смотрел на меня, и лицо его менялось прямо на глазах. Жёсткость исчезала, уступая место чему-то другому, удивлению, недоверию и вдруг проступившей, почти забытой боли.

— У меня сын, — сказал он тихо, и голос его дрогнул. — Ему было семь лет. Астма, приступы каждую ночь. Врачи в Ираке сказали не выживет. Лекарств не было, денег не было, мы бежали из Мосула с пустыми руками. Я думал, он умрёт у меня на руках.

Он замолчал, глотнул воздух. Я молчал, боясь пошевелиться.

— А вы приехали, русские. — Он смотрел мне прямо в глаза. — Ты стоял в том ангаре, за столом, весь в пыли, и принимал людей. Я подошёл к тебе, показал ребёнка, пытался объяснить по-арабски, по-курдски, руками... Ты не говорил на наших языках. Но ты посмотрел на мальчика, достал рацию, вызвал врача. Потом дал мне бумажку, направление в госпиталь. И ингаляторы. Целую коробку ингаляторов.

У меня защипало в глазах. Я не помнил этого. Совсем. Тот год был сплошным мельтешением лиц, просьб, детского плача. Но он помнил. Каждую секунду.

— Сын жив, — сказал командир. — Ему сейчас шестнадцать. Учится в Германии на врача. Говорит, буду как те русские, что спасли меня. — Он усмехнулся уголком рта, но глаза оставались влажными. — Я ему сказал, русские разные бывают, сынок. Но того дядьку из Сулеймании запомни навсегда.

Он протянул руку, и я пожал её. Ладонь у него была жёсткая, мозолистая, но рукопожатие неожиданно тёплым.

— Ахмад, — сказал он. — Командир Ахмад.

— Андрей, — ответил я. — Андрей Воронцов.

Он кивнул, отпустил мою руку и перевёл взгляд на наши машины.

— Сколько у вас золота?

Я вздрогнул. Анна рядом напряглась.

— Не делайте такие глаза, — усмехнулся Ахмад. — Зачем ещё дипломатам броневики? Вы везёте что-то ценное.

Я молчал, лихорадочно соображая.

— Ладно, — махнул он рукой. — Не хочешь, не говори.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, в котором смешались усталость, память и что-то ещё, может быть, сожаление.

— Проезжайте, — сказал тихо. — За старые долги.

Анна выдохнула так, что я услышал. Ахмад уже повернулся к своим, но вдруг остановился, обернулся.

— Андрей, — позвал он негромко. — Ты не помнишь моего сына. И меня не помнишь. Это нормально, нас много было, мы для вас, толпа. Но ты тогда не просто так работал. Ты в глаза людям смотрел. Я запомнил.

Он кивнул своим, пикапы начали отъезжать, освобождая дорогу.

— Проезжайте. И больше не попадайтесь.

Мы пошли к машинам. Я чувствовал спиной его взгляд. Анна молчала, только когда уже подходили к колонне, взяла меня за руку и сжала пальцы.

— Андрей Сергеич, — сказала она тихо, — Вы молодец.

Я не ответил. В голове крутилось лицо того мальчишки, которого я не помнил, и голос его отца: «Ты в глаза людям смотрел».

Волков уже открыл дверцу «Тигра»: