Черная ель

Прохору было сто один год. Он почти не ходил, ноги не держали. Но в ту ночь он встал. Мария умерла три года назад. Он остался один. Дом стонал. Подпол ходил ходуном. Игоша скребся в доски так, что щепки летели. — Пора, Прохор, — шептали углы. — Время платить. Срок вышел. Открывай ворота. Мы зайдем. Прохор надел чистую рубаху. Взял с полки старый, кованный вручную ключ. Тот самый, которым запирали дом. Он знал: если он умрет в постели, защита рухнет в ту же секунду. Твари войдут и разорвут деревню. Нужно было выиграть время. Для внучки. Для Оленьки. Она еще не готова. Она в городе, в тепле, она не знает. Он вышел на крыльцо. Лес стоял у самого забора. Тени были плотными, как черная вода. — Эй! — крикнул Прохор слабым, старческим голосом. — Ты слышишь меня, Хозяин? — Слышу, старик, — отозвался ветер. — Ты принес долг? — Я принес себя. Прохор спустился с крыльца. Он шел к лесу. Каждый шаг давался с болью. — Я даю тебе сделку. Последнюю. Возьми меня. Всего. Без остатка. Не в землю положи, а забери в корни. Пусть моя кровь питает тебя. Но взамен — не трогай дом. Не трогай внучку. Дай ей отсрочку. — Сколько? — Пятнадцать лет. Пока она не повзрослеет. Пока сила в ней не проснется. — А если не проснется? — Тогда заберешь всё. Лес молчал. Ели скрипели. — Хорошо, — прошелестел голос. — Пятнадцать зим. Но умирать будешь долго, Прохор. Корни будут пить тебя медленно. — Я согласен. Прохор дошел до опушки. Он лег на снег, раскинув руки крестом. Снег под ним зашевелился. Тонкие, белые корешки-ниточки вылезли из земли. Они оплели его руки, ноги, шею. Они прокололи кожу. Боли не было. Был только холод. И покой. Он закрыл глаза, представляя лицо маленькой Оли с бантами в косичках. «Живи, деточка. Дед купил тебе время». Последнее, что он почувствовал, как ключ выпал из его руки и был подхвачен сорокой, чтобы быть спрятанным до нужного часа.