Черная ель

Глава 12. Эпидемия.

Ольга очнулась от холода, пробирающего до костей. Она лежала на полу кухни, свернувшись калачиком в позе эмбриона, рядом с ножками стола, к которому был привязан Иван. Свеча давно догорела, оставив на полу бесформенную лужицу воска. В окна лился серый, безжизненный утренний свет.

Первое, что она услышала — стон. Тихий, полный боли.

Иван.

Он всё ещё лежал связанным. Его лицо было бледным, как мел, под глазами залегли черные круги, словно он не спал неделю. Кровь на бороде и рубашке засохла бурой коркой.

— Оля? — прошептал он, пытаясь пошевелиться. Веревки натянулись. — Что случилось? Почему я… связан?

Его голос был слабым, но его. Человеческим. Без тех скрежещущих, мертвых ноток.

Ольга подползла к нему на коленях.

— Вань, ты как?

— Голова раскалывается. Будто по ней трактор проехал. И во рту вкус… железа. И сырости.

Он попытался сглотнуть и поморщился.

Ольга взяла миску с водой и чистую тряпку. Она начала осторожно стирать кровь с его лица. Её руки всё еще дрожали.

— Ты не помнишь?

Иван нахмурился, силясь вспомнить. В его глазах мелькнул страх.

— Помню, как свет погас. Потом… темнота. И голод. Дикий, звериный голод. Будто у меня внутри черная дыра, которую ничем не заполнить. Я хотел есть. Я хотел… рвать. Оль… — он посмотрел на неё с ужасом. — Я что-то сделал? Я тебя ударил?

Ольга покачала головой, сглатывая ком в горле. Она не могла сказать ему правду про мясо. Про то, как он на неё смотрел. Это сломало бы его.

— Нет. Ты просто… заболел. Это был бред. Лихорадка. Ты упал и ударился головой.

— А кровь?

— Носом пошла. Сильно.

— А почему я связан?

— Ты метался. Мог себе навредить.

Она достала нож и перерезала веревки. Иван попытался встать, но его ноги подогнулись. Он был слаб, как после долгой болезни. Ольга подставила плечо, помогла ему добраться до дивана в горнице. Укрыла пледом.

— Спи. Я сварю бульон. Тебе нужны силы.

В дверь забарабанили. Громко, требовательно, панически.

— Олька! Открывай! Беда!

Ольга вздрогнула, выронив половник. Она схватила кочергу и подошла к двери.

— Кто там?

— Это я, баба Нюра! Соседка! Открывай, Христом богом прошу!

Ольга открыла. На пороге стояла древняя старушка, закутанная в пуховый платок. Её лицо было перекошено от страха, глаза слезились.

— Зинка! — выпалила она, хватая Ольгу за рукав. — Зинка помирает! Продавщица! Баба Люба велела тебя звать. Говорит, только ты можешь. Ты Морозова!

— Я? Я не врач! Вызовите скорую из района!

— Какая скорая, девка?! — закричала баба Нюра. — Дорогу перемело! Трактор не пройдёт, пока грейдер не пришлют! Да и не для врачей это дело. Там… другое. Иди! Беги!

Ольга оглянулась на спящего Ивана. Баюн сидел у его ног, охраняя сон друга. Кот посмотрел на хозяйку и коротко мяукнул, словно говоря: «Иди, я присмотрю».

— Я скоро, — шепнула она.

Деревня выглядела больной. Снег под ногами казался не белым, а серым, словно присыпанным вулканическим пеплом. Дома стояли, ссутулившись, окна смотрели злобно и мутно. Тишина была ватной, мертвой, нарушаемой лишь хрустом снега.

Ольга бежала за бабой Нюрой к магазину.

Внутри магазина было холодно. Обогреватель был выключен. Товары валялись на полу.

Из подсобки доносились звуки, от которых кровь стыла в жилах: рычание, хрипы и удары тела о стены.

Тётка Зина лежала на куче старых телогреек.

Зрелище было кошмарным.

Грузную женщину выгибало дугой, словно невидимый крюк, продетый через пупок, тянул её к потолку. Позвоночник хрустел, суставы выворачивались под неестественными углами. Лицо Зины посинело, вздулись вены. Глаза закатились так, что видны были только желтоватые белки, испещренные лопнувшими сосудами.

— Не пущу! — ревела Зина басом. Голос был абсолютно чужим — мужским, грубым, насмешливым. — Моё! Всех заберу! Род твой сгниет! Деревня сдохнет!

Баба Люба стояла рядом, держа в дрожащих руках старинную икону Николая Чудотворца. Она шептала молитвы, но Зина только хохотала в ответ, брызгая пеной и слюной.

— Оля! — крикнула Люба, увидев её. — Воду! Заговор дедов помнишь? Из тетради? «От Лиха»!

Ольга замерла. Страх парализовал её. Она была городской девушкой, менеджером, а не экзорцистом.

Но потом она увидела глаза бабы Любы. Полные надежды.

И вспомнила тетрадь. Она читала её вчера, пока Иван спал.

«От Лиха Одноглазого».

— Помню!

Ольга схватила алюминиевый ковш, зачерпнула ледяной воды из ведра, стоявшего у двери. Руки тряслись, вода расплескивалась.

Зина вдруг повернула голову к ней. Шея хрустнула. Её лицо исказилась в гримасе чистой, концентрированной ненависти.

— Пришла, сучка? — прохрипела она. — Думаешь, вода поможет? Мы в её крови! Мы в её кишках! Мы уже везде!

Ольга сделала шаг вперёд. Страх ушёл, сменившись холодной, звенящей яростью. Это была её деревня. Её люди. И эта тварь не имела права здесь находиться.

Она начала читать, и голос её, поначалу тихий, окреп, зазвучал гулко, как колокол в морозном воздухе.

— Вода-водица, красная девица! Смой с рабы Божьей Зинаиды уроки, призоры, скорби и болезни! Унеси в болота зыбучие, к пням гнилым, к колодам мшистым! Где люди не ходят, где птицы не поют! Откуда пришло — туда и иди! Не я говорю — род мой говорит! Слово мое крепко!

Она плеснула воду в лицо бесноватой.

Раздалось шипение, громкое и злое, как если бы воду вылили на раскаленную печь. От лица Зины пошел густой, вонючий пар, пахнущий паленой шерстью.

Женщина дико закричала. Её тело судорожно дернулось, подброшенное невидимой силой. Она закашлялась.

— Кха… кха… аааа!

Изо рта Зины вылетел огромный, мокрый, черный ком. Он шлепнулся на пол с влажным звуком.

Ольга посветила фонариком.

Это был ком черной собачьей шерсти, перепутанный с ржавыми, кривыми швейными иглами. Иглы были в крови и слизи.

Зина обмякла. Её тело расслабилось, упало на телогрейки. Дыхание стало ровным, хриплым, но человеческим. Она открыла глаза. Взгляд был мутным, но осмысленным.

— Олька? — прошептала она слабым голосом. — Пить… дай пить…

Ольга опустила ковш. Её трясло.

Она вышла на крыльцо, чтобы вдохнуть свежего воздуха.

Она посмотрела на свои руки.

Ей показалось, или кончики пальцев слабо светились голубоватым светом?

Она разбудила Силу.

Теперь пути назад не было. Тьма её заметила.