Черная ель

Глава 10. Ужин при свечах.

Следующие два часа Ольга сидела в углу, сжимая гвоздь Прокопа. Баюн лежал у неё на коленях, рыча на дверь каждый раз, когда снаружи раздавался шорох.

За дверью слышались шорохи. Снеговик не ушел. Он ходил по крыльцу. Тяжело, медленно, с хрустом переставляя свое ледяное тело. Иногда он терся о дверь, и дерево скрипело под его весом.

В 18:00 раздался другой звук.

Рев мотора.

Зеленый «УАЗик» затормозил у ворот, свет фар разрезал темноту двора.

Стук в дверь. Человеческий, ритмичный, громкий.

— Олька! Открывай! Я дрова привез, березу сухую!

Это был Иван.

Ольга никогда в жизни не была так рада слышать чей-то голос. Она вскочила, оттащила комод (откуда только силы взялись?), отодвинула засов.

Иван стоял на крыльце, румяный с мороза, с охапкой дров.

Снеговика не было. На крыльце осталась только большая лужа темной, маслянистой жижи, которая уже начала замерзать.

— Ты чего такая бледная? — спросил Иван, входя и стряхивая снег с валенок. — И баррикады строишь. Случилось чего?

— Вань… тут был снеговик. Живой. С сердцем внутри. И вороной вместо лица.

Иван посмотрел на неё внимательно, серьезно. Потом положил дрова у печи и подошел к ней. Обнял одной рукой, прижал к своему тулупу.

— Тихо, тихо. У страха глаза велики, Оль. Я пока шел, никого не видел. Растаял он, видать. Оттепель же обещали к ночи.

— Какая оттепель в минус двадцать? — Ольга уткнулась ему в плечо.

— Аномальная, — Иван подмигнул, пытаясь её развеселить, но в его глазах мелькнула тревога. — Давай я печь растоплю как следует. И картошки пожарим. Я сала привез домашнего, с чесноком. Тебе поесть надо, ты же прозрачная совсем.

Они сидели на кухне. Огонь гудел в печи, на большой чугунной сковороде шкворчала картошка с луком и салом. Пахло едой, теплом и безопасностью.

Ольга смотрела на Ивана. Он казался скалой в этом море безумия. Большой, сильный, теплый.

— Знаешь, — сказал он, намазывая черный хлеб горчицей. — Я скучал по тебе. Когда ты уехала в город, пусто стало. Будто цвет из деревни ушел. Всё стало серым.

— Я тоже скучала, Вань. Просто… город засасывает. Ты бежишь, бежишь, а зачем — не знаешь.

Иван накрыл её руку своей. Его ладонь была горячей, шершавой и мозолистой.

— Не уезжай, Оль. Мы справимся. Я дом подлатаю. Крышу перекрою весной. Заживем. Лес успокоится.

Это был момент идеального спокойствия. Иллюзия нормальной жизни. Ольга почти поверила, что всё будет хорошо. Что снеговик был галлюцинацией, а голос бабушки — сном.

И тут лампочка под потолком мигнула.

Раз.

Два.

Она начала жужжать, как потревоженный улей. Свет стал неровным, дерганым.

ДЗЗЗЗТ!

Лампочка лопнула с сухим, резким треском, осыпав стол мелкими горячими осколками стекла.

Комната погрузилась в густую тьму, освещаемую лишь багровыми, зловещими отсветами из поддувала печи. Тени на стенах ожили, вытянулись, превратившись в пляшущих демонов.

Снаружи, словно по команде, взвыл ветер.

Буря началась мгновенно. Снег ударил в окна с такой силой, будто кто-то швырнул горсть гравия. Дом застонал, балки заскрипели.

— Началось, — прошептала Ольга. Холод снова сжал сердце.

Иван встал. Его тень на стене выросла до потолка, изломалась.

— Пробки выбило, наверное. Или провода оборвало, ветер-то какой. Я свечу поищу. И воды попью, горло дерет, аж жжет.

— Свечи в ящике у плиты, — голос Ольги дрожал. — Вань, не ходи туда…

Но Иван уже ушел в темноту той части кухни, где стояла раковина.

Ольга осталась сидеть за столом. Она слышала, как воет ветер. И как кто-то тяжелый ходит вокруг дома, закрывая окна своей тенью. Огромной тенью.

Тишина на кухне затянулась.

Ни звука открываемого ящика. Ни звука льющейся воды.

Только странное, влажное чавканье.

Чвяк. Хрусть. Чвяк.

Звук разрываемой плоти. Звук, с которым собака грызет кость.

— Вань? — позвала Ольга.

Тишина. И снова: Чвяк.

Ольга зажгла спичку дрожащими руками. Огонек затрепетал на сквозняке. Она взяла свечу, стоявшую на столе, зажгла её.

Медленно, стараясь не шуметь, она пошла вглубь кухни.