Черная ель

Глава 9. Кукла и Гвоздь.

Утро после атаки было ослепительно солнечным. Снег искрился так ярко, что было больно смотреть. Это казалось злой иронией природы: мир сиял, пока внутри дома царил мрак.

Ольга проснулась на полу кухни, сжимая в руке кочергу. Тело затекло, шея болела. Баюн спал у неё на животе, тяжелый и теплый, как живая грелка.

Ольга встала. Первым делом она подошла к двери в прихожую. Засов действительно висел на одном гвозде. Древесина вокруг него была расщеплена, словно её рвали когтями.

Ей нужно было действовать. Просто сидеть и ждать следующей ночи — значит умереть. Следующий удар дверь не выдержит.

Она подошла к столу, где лежал распоротый сверток с куклой-Игошей. При свете дня находка выглядела не менее жутко: человеческие зубы тускло блестели, а пучок седых волос казался живым, шевелящимся от сквозняка.

«Кормить солью в новолуние», — вспомнила она запись деда.

Она взяла пачку соли, купленную у Зины, и щедро высыпала её в разрез на животе куклы, засыпая зубы и землю. Затем взяла иголку и нитку из швейного набора бабушки. Руки дрожали, но она зашила разрез грубыми, кривыми стежками.

— Жри, тварь, — прошептала она. — Подавись.

Она положила куклу в железную банку из-под чая и закрыла крышкой.

Потом она собралась к Деду Прокопу. В деревне говорили, что он безумен, что он разговаривает с белками, но Ольга помнила его другим. В детстве он чинил детям велосипеды, вырезал свистульки и знал названия всех трав в лесу. Если кто и мог знать, как укрепить защиту, то это он.

Она оделась, взяла рюкзак и вышла. Солнце не грело. Мороз был лютым.

Дом Прокопа стоял на самой окраине, у леса, где деревья подступали вплотную к забору. Это была даже не изба, а землянка, наполовину вросшая в холм. Крыша поросла мхом, из трубы шел едкий желтый дым. Во дворе валялись странные конструкции из веток и костей.

Прокоп был во дворе. Он стоял на коленях в снегу, одетый в лохмотья, и яростно чертил палкой какие-то знаки на снегу.

— Дедушка Прокоп! — окликнула Ольга, не решаясь подойти ближе.

Старик вскинул голову. Его борода была всклокочена, в ней застряли щепки и сухие листья. Глаза смотрели безумно, бегали из стороны в сторону, но в то же время были пронзительно ясными, видящими то, что скрыто.

— Пришла! — закричал он, указывая на неё палкой. — Пришла, Смерть на хвосте принесла! Я чую запах! Запах могилы!

— Я защиты прошу, дедушка. Они в дом ломятся. Они под полом.

Прокоп вскочил. Движения его были быстрыми, как у подростка. Он подбежал к ней, схватил за плечи костлявыми руками. От него пахло немытым телом, дымом и полынью.

— Ломятся! Треснула печать! Птицы мертвые не поют, а они слушают! Вороны падают!

Он метнулся в землянку и через минуту выбежал обратно, сжимая что-то в кулаке.

— На! Бери! Бери быстро!

Он сунул ей в руку длинный, ржавый, кривой гвоздь. Это был не современный гвоздь, а старинный костыль, выкованный вручную, с квадратной шляпкой.

— В порог вбей! В кровь свою макни и вбей! Иначе войдут! У них нет глаз, но они видят твое тепло!

— В кровь? — переспросила Ольга, глядя на ржавое железо.

— Кровь за кровь! — взвыл Прокоп, глядя на лес. — Живое за мертвое! Железо жжет их, кровь вяжет! Иди! Иди, пока тень твоя не оторвалась!

Ольга попятилась и побежала прочь. Гвоздь холодил руку даже через толстую варежку, словно он был сделан изо льда.

Возвращаясь, она заметила нечто странное.

Напротив её дома, метрах в двадцати от забора, на пустыре, кто-то слепил снеговика.

Он был непропорциональным. Нижний ком — огромный, грязный, с примесью земли. Верхний — маленький, вытянутый, похожий на палец. Рук-веток у него не было. Он стоял спиной к дому, глядя в сторону леса.

«Дети?» — подумала Ольга. Но в деревне не было детей.

«Иван? Чтобы меня развеселить?»

Она зашла в дом, стараясь не думать об этом.

Через час она выглянула в окно кухни, ставя чайник.

Снеговик стал ближе.

Теперь он стоял у калитки.

Ольга протерла стекло рукой. Ей показалось? Нет. Он сдвинулся на десять метров. И теперь он стоял боком.

Сердце забилось чаще.

«Это просто игра теней. Солнце садится, тени удлиняются. Оптическая иллюзия».

Ещё через час, когда сумерки начали сгущаться в синеву, Баюн вдруг запрыгнул на подоконник. Он выгнул спину, шерсть на загривке встала дыбом, и он зашипел, глядя на улицу.

Ольга подошла к окну.

Снеговик стоял вплотную к крыльцу.

Он смотрел прямо в окно.

У него не было лица из угольков и морковки. Вместо лица в рыхлый, грязный снежный ком была с силой вдавлена мертвая ворона. Её крылья были переломаны, торчали в стороны, клюв раскрыт в беззвучном крике, а глаза выклеваны. Черные перья на белом снегу выглядели как гниющая рана.

Но самое страшное было не это.

Грудь снеговика шевелилась.

Снег ритмично вздымался и опадал. Тук-тук. Тук-тук.

Внутри ледяного идола билось что-то живое. Огромное, пульсирующее сердце.

Ольгу охватила ярость. Страх перегорел, уступив место желанию уничтожить эту мерзость, эту насмешку над жизнью.

Она схватила лопату для снега, стоявшую в сенях, и выскочила на крыльцо.

— Убирайся! — закричала она, замахиваясь. — Пошел вон от моего дома!

Она ударила снеговика лопатой со всей силы.

ДЗЫНЬ!

Звон.

Лопата отскочила, как от гранита. Отдача отдалась болью в плечах, суставы хрустнули.

Снеговик не рассыпался. Он был твердым, как камень.

По снежной поверхности пошла трещина. Из неё потекла не вода. Из неё хлынула густая, темная, вонючая сукровица, пахнущая разложением.

Снеговик дернулся. Ворона, вдавленная в «лицо», вдруг моргнула пустыми глазницами.

— Кррррра… — прохрипела мертвая птица голосом человека. — Оля…

Ольга бросила лопату и вбежала в дом. Она захлопнула дверь, задвинула все засовы, придвинула к двери комод, царапая пол.

Она сползла на пол, дрожа всем телом.

Снаружи, за дверью, раздался влажный шлепок. Снеговик прижался к дереву. Он слушал.