Черная ель

Глава 8. Чужой голос.

В ту ночь Ольга не спала.

Она не могла заставить себя лечь в постель. Ей казалось, что одеяло будет душить её, а подушка пахнет землей.

Она сидела на кухне, завернувшись в плед. На столе, в пятне света от настольной лампы, лежал распоротый сверток: кукла, горсть зубов и клочок волос. Ольга обильно засыпала всё это солью, как велела записка деда, но холод, исходящий от предметов, пробивался даже через толстый слой кристаллов.

Ольге казалось, что сверток дышит. Едва заметно, в такт её собственному дыханию.

Часы на стене пробили три раза. А потом, с задержкой, звякнули еще раз, отмечая четверть часа.

03:15.

Баюн, который до этого дремал у неё в ногах, внезапно вскочил. Его движения были резкими, неестественными для сонного животного. Он не мяукал. Он издал низкий, вибрирующий рык, переходящий в гудение, похожее на звук высоковольтных проводов.

Кот смотрел в одну точку — на дверь в прихожей. Ту самую, что вела к люку в подпол.

В абсолютной тишине дома раздался звук.

Скрип.

Это скрипнула деревянная ступенька лестницы, ведущей из подпола.

Ольга замерла под пледом. Кровь отхлынула от лица.

Она знала этот звук. Третья ступенька сверху всегда скрипела, когда на неё наступал дед.

Скрип.

Вторая ступенька.

Кто-то поднимался. Медленно. Осторожно. Стараясь не шуметь, но вес тела выдавал его.

Но люк был закрыт! Ольга сама, своими руками, задвинула тяжелый металлический засов, проржавевший от времени. И, повинуясь интуиции, поставила сверху ящик с инструментами Ивана весом в двадцать килограммов.

Тишина.

Тот, кто поднимался, остановился прямо под люком.

Ольга перестала дышать. В висках стучало так громко, что казалось, этот стук слышен во всей деревне.

— Олечка…

Голос был тихим. Едва слышным. Он просачивался сквозь щели в полу, как ядовитый дым.

Ольга вцепилась руками в край стола.

Это был голос бабушки Марии.

Тот самый. Мягкий, чуть дребезжащий, с характерным оканьем. Голос, который пел ей колыбельные. Голос, который утешал, когда она разбивала коленки.

— Олечка, деточка… внученька…

Слезы брызнули из глаз Ольги сами собой. Горячие, обжигающие. Разум кричал: «Это ложь! Бабушка умерла!», но сердце… сердце хотело верить.

— Открой… мне так холодно там… сыро… косточки ломит… пусти бабушку погреться у печки… Я так соскучилась по тебе, моя ягодка…

В голосе было столько боли и одиночества, что Ольга не выдержала. Она встала. Ноги были ватными, непослушными. Она была как в трансе, как лунатик, идущий на зов луны.

— Бабушка? — прошептала она. — Ты вернулась?

— Да, милая, это я. Я пришла к тебе. Бог отпустил меня попрощаться. Я принесла тебе гостинцев. Пусти… отодвинь засов…

Ольга сделала шаг к двери. Потом ещё один.

Её рука потянулась к ручке двери в прихожую. Пальцы коснулись холодного металла.

Ей хотелось плакать от счастья. Она не одна. Бабушка здесь. Всё будет хорошо. Они будут пить чай с вареньем, и бабушка расскажет, как там, на том свете.

— МЯЯЯУУУ!!!

Баюн бросился ей под ноги.

Это был не дружеский прыжок. Это была атака.

Кот вцепился когтями в её шерстяной носок, прокусил кожу на лодыжке до крови.

Резкая, острая боль пронзила ногу.

Ольга вскрикнула и отдернула руку от двери. Боль разрушила морок, как камень разбивает стекло.

Она посмотрела вниз. Баюн стоял между ней и дверью, выгнув спину дугой, шерсть дыбом, уши прижаты к черепу. Он шипел, глядя на дверь, и в его глазах был дикий, первобытный страх.

Ольга моргнула. Пелена с глаз спала.

Она стояла в метре от двери. За дверью была тишина. Плотная, тяжелая, выжидающая тишина хищника перед прыжком.

— Бабушка? — спросила Ольга, но теперь её голос дрожал от ужаса. — А скажи… как звали мою любимую куклу в детстве? Ту, без глаза, которую я везде таскала?

Тишина за дверью сгустилась. Стала осязаемой.

Тот, кто стоял там, не знал ответа. Он знал голос, знал интонации, знал слова любви, но он не знал деталей. Он не был бабушкой.

А потом голос изменился.

Исчезла старческая дрожь. Исчезла теплота. Исчезло всё человеческое.

Голос стал низким, скрежещущим, словно жернова перемалывали камни. Это был звук трескающихся костей и рвущегося мяса. Это был голос из самой глубокой, промерзшей могилы.

— СУКА.

Удар в дверь был такой силы, что с потолка посыпалась штукатурка, а ходики на стене звякнули и остановились окончательно.

— ОТКРЫВАЙ, ТВАРЬ! Я ЖРАТЬ ХОЧУ! Я ЧУЮ ТВОЮ КРОВЬ! ОНА ГОРЯЧАЯ!

Еще удар. Дверь выгнулась дугой. Толстые доски затрещали. Засов жалобно застонал, гвозди начали выходить из пазов.

— ТЫ НЕ СПРЯЧЕШЬСЯ! МЫ УЖЕ ВНУТРИ! МЫ В ТВОЕЙ ГОЛОВЕ! ОТКРОЙ! ОТКРОЙ!

Ольга завизжала. Инстинкт самосохранения включился на полную мощь.

Она схватила со стола трехлитровую банку со святой водой, которую ей дала баба Люба («На всякий случай, деточка, вода крещенская, сильная»).

Она швырнула банку в дверь со всей силы.

Стекло разбилось вдребезги. Вода потекла по доскам и просочилась в щель под порогом.

За дверью раздалось шипение, громкое и яростное, как если бы воду плеснули на раскаленную печь. Повалил густой пар, пахнущий серой.

— ААААА!!!

Вой был нечеловеческим. Полным ярости, боли и ненависти.

Потом раздался топот — быстрый, дробный, удаляющийся вниз, словно огромное многоногое насекомое убежало обратно в нору.

И всё стихло.

Ольга опустилась на пол, прижимая к себе дрожащего кота. Её трясло так, что она не могла сжать кулаки.

— Спасибо, Баюн, — шептала она в его рыжую шерсть, плача навзрыд. — Спасибо, маленький.

Она смотрела на дверь. Засов держался на одном гвозде. Еще один удар — и тварь вошла бы.

До рассвета оставалось ещё четыре часа.

И она знала: этой ночью они уже не уйдут. Они будут ждать под полом, скрестись в доски, слушая каждый её вздох, каждый удар сердца.