Черная ель

Глава 7. Чёрный снег

Два дня Ольга не подходила к зеркалам.

Она завесила их простынями — всеми, что нашла в доме. Старые, с вышивкой, с пятнами ржавчины, они висели на трельяже в прихожей и на маленьком зеркальце в спальне, напоминая саваны. Дом стал похож на жилище, где ждут покойника. Или где покойник уже есть.

— Я схожу с ума, Баюн, — шептала она коту, накладывая ему кашу дрожащими руками. — Это сенсорный голод. Изоляция. Мозг дорисовывает страхи.

Кот слушал её, не мигая. Его поведение изменилось. Он перестал спать. Днём он дремал урывками, вполглаза, лежа на подоконнике и глядя на лес. А ночами он превращался в солдата. Он патрулировал дом, обходя комнаты по периметру, останавливаясь у плинтусов и принюхиваясь. Часами он сидел у двери в подпол, и кончик его хвоста нервно дёргался, как метроном.

В четверг приехал Иван.

— Олька, открывай! Я доски привез!

Стук в дверь показался Ольге громом небесным. Она выбежала на крыльцо. Вид живого человека был как глоток кислорода.

Но Иван выглядел плохо. Под его глазами залегли глубокие синие тени, кожа приобрела сероватый, землистый оттенок, движения стали дергаными, нервными.

— Ты сам-то спишь, Вань? — спросила она, помогая ему разгружать сухие березовые поленья из кузова.

— Плохо, — признался он, вытирая пот со лба, хотя на улице был мороз. — Сны дурные снятся. Будто я в лесу стою, а ноги в землю врастают. Корни меня изнутри едят, через вены прорастают, сердце оплетают. Просыпаюсь — а всё тело ломит, будто меня палками били.

Ольга посмотрела на него с тревогой.

— Может, тебе в район съездить? К врачу?

— Какой врач, Оль? Это… местное. Осеннее обострение. Пройдет.

Он взялся чинить ступеньку крыльца, которая прогнила. Топор в его руках, обычно послушный, как продолжение руки, сегодня срывался.

— Ай! — Иван поморщился и отдернул руку, выронив инструмент.

Лезвие соскочило по касательной, задев большой палец левой руки.

— Вань! Осторожнее!

— Да ерунда, царапина, — он сунул палец в рот, как ребенок. — Крови-то чуть.

Капля крови сорвалась с пальца и упала на утоптанный, плотный снег у крыльца.

Яркая, алая, густая клякса на ослепительно белом фоне.

Ольга наклонилась, чтобы посмотреть, не нужно ли принести бинт.

И застыла.

Там, где капля коснулась наста, снег зашипел.

Звук был тихим, но отчетливым — ссссс. Словно капнули кипящим маслом или кислотой.

Кровь не замерзла. Она вскипела. Края красной кляксы мгновенно почернели, обуглились. Снег начал плавиться, образуя глубокую воронку с черными, рваными краями. От пятна поднялась тонкая струйка серого, вонючего дыма. Пахло серой и паленой шерстью.

— Вань… — голос Ольги сел. — Смотри.

— На что? — Иван спокойно заклеивал палец пластырем из кармана, не глядя вниз.

— На снег! Он же… горит! Твоя кровь жжет его!

Иван посмотрел вниз. В его глазах было спокойное, пугающее недоумение.

— Оль, ты чего? Обычная кровь. Ну, капнул. Собаки слижут.

— Ты не видишь? — Ольга схватила его за рукав тулупа, тряхнула. — Он черный! Он дымится! Вон же, дырка в снегу!

Иван нахмурился. Он посмотрел на дымящуюся воронку, потом на Ольгу. И в его взгляде промелькнула жалость.

— Оль, тебе отдохнуть надо. Переутомилась ты с этим переездом. Городские нервы, стресс. Белый снег. Красная кровь. Всё как обычно. Пойдем в дом, чаю попьем, я меду привез.

Ольга отпустила его руку. Холод сковал её сердце, страшнее любого мороза.

Он не видел.

Тьма уже была в нём. Или она морочила ему глаза, застилая взор, или… его кровь уже изменилась. Стала чем-то иным. Ядом.

Вечером, когда Иван уехал, оставив после себя запах тревоги и недосказанности, Ольга не могла найти себе места. Ей нужно было что-то делать. Действовать. Искать ответы.

Она вспомнила, что в подполе осталась картошка, которую бабушка хранила в ящиках с песком. И что Баюн постоянно сидел у люка.

Она подошла к люку в полу кухни. Баюн тут же подбежал и начал бить хвостом по доскам, издавая низкие горловые звуки.

— Тихо, Баюн. Мне нужна еда. И мне нужно знать, что там.

Ольга подняла тяжелую крышку. Из черного зева пахнуло сырой землей, плесенью и старыми овощами.

Она спустилась по шаткой деревянной лестнице, светя фонариком.

Подпол был большим, с земляным полом. Банки с соленьями, покрытые серой пылью, стояли ровными рядами, как солдаты мертвой армии. В углу — деревянный закром с картошкой.

Луч фонарика скользнул по дальней стене, там, где фундамент дома соприкасался с землей.

Там, в углу, в нише между кирпичами, что-то лежало. Что-то, чего здесь быть не должно.

Ольга подошла ближе, преодолевая желание убежать.

Это была кукла.

Грубая, сшитая из грязной мешковины. У неё не было лица — просто крест, вышитый красными нитками. Руки-палочки были раскинуты в стороны.

Ольга знала, что не должна её трогать. Всё её естество, инстинкты, память предков кричали: «Не трогай! Беги! Это зло!».

Но руки, обтянутые резиновыми хозяйственными перчатками, сами потянулись к находке.

Кукла была тяжелой. Неожиданно тяжелой для тряпичной игрушки. Внутри что-то перекатывалось с сухим стуком.

Ольга поднялась наверх, положила находку на кухонный стол под свет лампы.

Баюн вздыбил шерсть, зашипел так, что показались десны, и забился под диван, сверкая оттуда глазами-блюдцами.

Ольга взяла ножницы. Руки дрожали.

— Прости, — прошептала она неизвестно кому.

Она распорола грубый шов на "животе" куклы.

На стол высыпалось содержимое.

Горсть черной, жирной земли.

Сушеные волчьи ягоды.

И…

Человеческие зубы. Старые, пожелтевшие коренные зубы с длинными, кривыми корнями. Штук десять.

А следом выпал пучок длинных седых волос, перевязанный истлевшей черной лентой.

К внутренней стороне мешковины была приколота пожелтевшая бумажка. Почерк был резким, угловатым — почерк деда Прохора.

«Запечатано 1989. Игоша. Не выпускать. Кормить солью в новолуние. Если выйдет — роду конец».

Ольга отшатнулась от стола, уронив ножницы. Зубы рассыпались по клеенке с сухим стуком, похожим на смех маленького старичка.

Игоша. Демон нерожденного ребенка. Или проклятого.

Дед запечатал его здесь. В основании дома.

И теперь Ольга держала его тюрьму в руках. А новолуние было завтра.