Черная ель

Глава 6. Трещины в реальности.

Следующие два дня Ольга провела в попытках наладить быт и понять, куда она попала. Она мыла полы, выметая вековую пыль и дохлых мух с подоконников. Она нашла библиотеку деда Прохора — маленький закуток за печкой, скрытый старой ситцевой занавеской.

Книги там были странные.

Учебник «Агрономия 1954 года» соседствовал с дореволюционным, с «ятями», изданием «Сказаний русского народа» Сахарова. Были книги по травничеству, астрономии и несколько тетрадей в клеенчетых обложках, исписанные мелким, убористым почерком деда. Чернила местами выцвели, бумага стала хрупкой.

Ольга открыла одну тетрадь наугад.

«12 декабря 1982. Мороз крепчает. Они подходят к Границе. Видел следы у реки, на том берегу. Не звери. Тени стали длиннее, тянутся к домам даже в полдень. Нужно обновить соль на пороге и проверить рябиновые кресты на окнах. Мария боится, говорит, иконы в красном углу плачут. Глупая баба. Иконы тут не помогут, тут сталь нужна и слово крепкое, коренное. Сталь жжет их, слово вяжет».

Ольга закрыла тетрадь. От страниц пахло тревогой и старым самосадом.

«Кого он боялся? — думала она, проводя пальцем по обложке. — Или это было старческое безумие? Паранойя?»

Но она помнила деда. Он был суровым, молчаливым, но абсолютно здравомыслящим. Он никогда не врал.

После обеда она решила навестить бабу Любу. Старушка жила через два дома. Её изба была маленькой, вросшей в землю по самые окна, но наличники были выкрашены в ярко-синий цвет — цвет, отпугивающий зло. Во дворе было чисто, пахло дымком.

Баба Люба встретила её на крыльце, опираясь на сучковатую палку. Она была такой древней, что казалась сделанной из коры и сухих веток, но глаза были ясными, молодыми.

— Пришла-таки, — прошамкала она беззубым ртом, не выказывая удивления. — Я уж думала, сбежишь в первую ночь. Городские нынче хлипкие пошли, как осина на ветру.

— Не гоните меня, баб Люб. Почему все меня гонят? Что я вам сделала?

— Не гонят, деточка. Берегут. Род ваш… тяжелый. Ноша на вас.

— Расскажи про деда. Про Прохора. Никто мне правды не говорит.

Они сидели в душной кухне, освещаемой лишь лампадой у икон. Пили чай из блюдец, прикусывая кусковой сахар. Баба Люба говорила тихо, словно боялась, что стены имеют уши.

— Прохор был не просто мужиком. Он Ведающим был. В двадцатые годы, когда большевики церкви рушили да попов стреляли, сюда, в леса, много чего пришло. Того, что раньше колокольного звона боялось. Бесы, навьи, лесовики. А как звон стих — оно осмелело. Стучалось в дома, скот морило, детей крало.

Прохор тогда договор заключил.

— С кем?

— С Хозяином, — шепотом сказала старуха, перекрестившись. — С тем, кто лесом правит. Мороком его кличут. Дед твой обещал, что род Морозовых будет Границу держать. Чтоб та дрянь в деревню не шла. Он себя в залог отдал. И детей своих. Пока он жив был — тихо было. Как помер — Мария, царство ей небесное, молитвами дыры латала. А теперь… три года дом пустой стоял. Засов заржавел, Оля. Щели появились. Сквозит из Нави.

— И что мне делать?

— Кровь свою слушать. И дом беречь. Не давай огню гаснуть.

Ольга возвращалась домой в сумерках. Слова соседки казались сказкой, бредом выжившей из ума старухи. Но страх был настоящим. Он холодил спину, заставлял оборачиваться на каждый хруст ветки.

Она вошла в дом, заперла дверь на все засовы. Баюн встретил её у порога, но не мурлыкал. Он сидел, уставившись в темный угол прихожей, и кончик его хвоста нервно дергался.

— Что там, Баюн?

Ольга посветила фонариком в угол. Пусто. Только паутина.

— Иди сюда, — она взяла кота на руки. Он был напряжен, как пружина.

Ей нужно было умыться. Водопровода не было, но Иван днем натаскал воды в бак умывальника.

Ольга зашла в ванную — маленькую комнатку, обшитую вагонкой. Там пахло сыростью и хозяйственным мылом. Единственная лампочка тускло горела под потолком.

Вода была ледяной. Она плеснула её в лицо, фыркая, смывая пыль и усталость.

Нащупала махровое полотенце. Прижала к лицу, глубоко вдохнув запах ткани.

Опустила руки с полотенцем. Открыла глаза.

И посмотрела в старый трельяж над раковиной.

Её сердце пропустило удар.

В зеркале…

Её отражение всё ещё держало полотенце у лица.

Время замерло. В ушах зазвенело тонко, противно. Ольга не могла пошевелиться, скованная первобытным, парализующим ужасом. Она видела свои руки с полотенцем внизу, на уровне груди. Но в зеркале руки были подняты.

Секунда. Две. Три.

Отражение в зеркале медленно, с какой-то издевательской, тягучей плавностью начало опускать руки.

Оно было Ольгой. Те же темные волосы, те же глаза, тот же серый свитер. Но выражение лица…

Это было не лицо испуганной девушки. Это было лицо хищника, который наконец-то загнал жертву в угол и наслаждается моментом перед убийством. В глазах отражения плясали безумные, злые, желтоватые искры.

Губы отражения дрогнули. И начали растягиваться в улыбке.

Улыбка становилась всё шире, шире, неестественно широкой, выходящей за пределы анатомии. Кожа на щеках натянулась до белизны, готовясь лопнуть. Обнажились дёсны. И зубы — мелкие, острые, как у щуки, частоколом стоящие во рту.

Отражение открыло рот.

— Ты мо-я… — губы в зеркале не шевелились, но Ольга услышала этот голос. Он прозвучал не в комнате, а прямо у неё в черепе. Скрипучий, влажный шёпот, похожий на шелест тараканов. — Я пришла забрать своё…

— МЯЯЯУУУ!!!

Рыжая молния влетела в ванную.

Баюн с диким, боевым воем прыгнул на раковину. Шерсть дыбом, уши прижаты, когти выпущены. Он ударил лапой прямо по стеклу, в лицо отражению.

Дзынь!

Зеркало не разбилось, но по нему пошла тонкая, кривая трещина, разделившая лицо двойника пополам.

Наваждение лопнуло, как мыльный пузырь.

В зеркале снова была просто бледная, трясущаяся Ольга с расширенными от ужаса зрачками. И кот, шипящий на своё отражение, выгнув спину.

Ольга схватила Баюна, прижала его к груди так, что он пискнул, и выбежала из ванной, захлопнув дверь ногой.

Она прислонилась спиной к двери, сползая на пол. Её трясло так, что зубы стучали.

Теперь она знала.

Они здесь. Они уже в доме. И зеркала — это их двери.