Страница 50 из 54
Пустота в груди разрастается, как чернильное пятно на белом листе. Я смотрю на дорогу, но вижу только размытые контуры. Каждый её поворот — как напоминание о том, что пути назад нет. Только вперёд, сквозь ночь, к неизбежному разговору, который быть может уничтожит всё ценное, что сейчас у нас есть.
В этой темноте я один на один со своим страхом. И с каждым ударом сердца он становится всё отчётливее. Сжимаю кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Я добровольно иду на риск, прекрасно понимая, что сегодня меня могут убить. Но иного выхода нет. Пока я буду смотреть в глаза Голщину, Макс, Дмитрий и люди Фёдора будут штурмовать его логово. Моя жизнь, моя свобода – разменная монета в этой партии. И я готов заплатить ею сполна.
Но не их жизнями. Никогда.
Машина замедляет ход, сворачивая на заброшенную территорию порта. Впереди – склад №7, мрачный, как склеп, освещённый одиноким уличным фонарём, отбрасывающим длинные, искажённые тени. Выхожу на холодный асфальт, сжимая в руке дипломат. Внутри – священная реликвия для Голщина. Оригиналы компромата Лены. Последний козырь, который, как он верит, я принесу ему в обмен на сына.
Он не знает, что его уже обыграли. Что все документы давно оцифрованы, продублированы и лежат в сейфе у Мартынова Дмитрия Александровича — дядьки Гришки, который лично руководит всей операцией. Этот дипломат – лишь приманка. Ядовитая, смертельно опасная приманка.
Я иду к воротам склада, и каждый шаг отдаётся гулким эхом в тишине. Я знаю, что за мной наблюдают. Не только люди Голщина. В тени гигантских кранов и ржавых контейнеров замерли мои люди — люди Фёдора и бойцы ОМОНа, которых лично расставил дядя Дима, пользуясь своими связями. Весь этот район — гигантская мышеловка. Но крысой в ней пока являюсь я.
Ворота с протяжным скрипом открываются. Внутри — полумрак, пропахший пылью, мазутом и сыростью. И в центре этого забвения, под одинокой лампочкой, свисающей с балки, как на сцене, — он. Николай Голщин. Восседает на стуле, как паук в центре своей паутины, обе руки опираются на массивную трость с серебряным набалдашником. Его старые, запавшие глаза горят холодным, хищным огнём.
Меня окружают. Десять, может, двенадцать человек. Глаза пустые, руки привычно лежат на стволах. Обыск грубый, без церемоний. Вынимают пистолет из-за пояса, проверяют карманы, проводят сканером по ногам, по торсу. Боль в боку, где заживает пулевое ранение, вспыхивает огненным лезвием, но я даже не морщусь. Внутри всё замерло, превратилось в лёд. Я позволяю им всё.
Потом один из них, массивный детина со шрамом на щеке, кивает Голщину.
– Чист.
Только тогда старик поднимает на меня взгляд. На его губах играет улыбка, от которой кровь стынет в жилах. Это улыбка палача, любующегося своей жертвой.
– Ну что, Авдеев, – его голос скрипит, как ржавые петли. – Принёс мне Ленкины сокровища? Столько лет эта стерва, не стесняясь, копалась в моём грязном белье, прямо под моим носом. Не трогал её. Знаешь, как говорят: держи друзей ближе, а врагов ещё ближе. Да и сыну слово дал, а слово я своё держу. Хорошо, что она сама сдохла. Не пришлось об неё руки марать.
Сжимаю челюсти, заставляя себя промолчать, и бросаю дипломат к его ногам. Он не смотрит на него. Его взгляд прикован ко мне.
– Проверь, – бросает он своему юристу, тощему человечку в дорогом костюме, который жмётся у него за спиной.
Тот, подобострастно согнувшись, подбирает портфель, щёлкает замками. Его пальцы лихорадочно перебирают бумаги.
– Всё на месте, Николай Олегович. Оригиналы, – бормочет он, и в его голосе слышна дрожь.
Голщин удовлетворённо кивает. Его улыбка становится ещё шире.
– Документы о передаче акций? Всё, как мы договаривались?
Я стою неподвижно, впиваясь в него взглядом. Время. Мне нужно тянуть время.
– Сначала я должен убедиться, что мой сын и тётя живы, – говорю я, и мой голос звучит на удивление ровно и холодно, будто это не я, а кто-то другой. – Прямо сейчас.
Он фыркает, раздражённо постукивая тростью по бетону.
– Ты не в том положении, чтобы торговаться, мальчишка. Сначала подписи. Потом – я звоню своим людям, и они везут их сюда. Такова цена твоего ребёнка.
Внутри у меня всё сжимается в ледяной ком. Я вспоминаю телефонный разговор с Олей. Её доверчивый голос. И ярость, горячая и слепая, поднимается из самой глубины. Но я не могу сорваться. Ещё нет.
– Мы договаривались иначе, – парирую я. – Я поставлю подписи только тогда, когда увижу своего сына. Или твоя старческая память уже отказывает? Ты требуешь от меня честности, а сам ведёшь себя как последняя лживая тварь.
Его лицо искажается злобой. Он ненавидит, когда ему напоминают о возрасте. Ненавидит, когда с ним говорят на равных.
– Не смей так со мной разговаривать! – он вскакивает, опираясь на трость. – Я сломал таких, как ты, десятками! Ты – ничто! Пыль под моими ногами!
– Говорит тот, кто держит свою собственную жену в психушке, кто предал своего лучшего друга, отобрав у него компанию, кто сломал жизнь собственному сыну и кто опустился до похищения детей. Нет, Голщин, ниже, чем ты, я точно не упаду.
Это – удар ниже пояса. Вижу, как дёргается его глаз. Он не ожидал, что я знаю о его прошлом.
– Молчи! – рычит он. – Да что ты об этом знаешь? Ильин сам виноват! Это он предал меня! Когда залез в постель к моей любимой женщине. Он решил, что может отобрать у меня самое ценное, но ничего, я заберу у него то, что он строил годами!
– Так всё дело даже не в деньгах, а в бабе? – спрашиваю я, не скрывая своего презрения. – Очнись, Голщин! Кому ты мстишь?! Ильин давно умер! Лена тоже! Скажи, при чём здесь я, моя жена и мой сын? Мы ничего у тебя не отбирали и баб у тебя не уводили. Акции принадлежали Лене и достались Ольге в наследство. Оля деда своего даже не помнит, а я вообще с ним не был знаком. Однако это тебе не помешало подложить бомбу в мою машину. Да ты просто ненормальный! Тебе лечиться надо!
Он делает шаг ко мне, его лицо искажено гримасой бешенства. Трость в его руке дрожит.
– Подписывай бумаги, или твой щенок…
– Или что? – перебиваю я его, и мой голос вдруг обретает стальную твёрдость. Я тоже делаю шаг вперёд, игнорируя стволы, нацеленные на меня. – Продашь его на органы? Скормишь псам собственного правнука?
Голщин зло и наигранно смеётся.
– Хорошая попытка, Авдеев, но, увы, провальная. Манипуляция не удалась! Ты действительно думал, что я не в курсе, что Ольга – дочь моего Димки? В отличие от него и Мишки, я не слепой. Сложил два и два, когда впервые увидел девчонку. И только за одно это я презираю своего собственного сына. Этот идиот посмел смешать нашу кровь с грязью.
– Ты гнилее, чем я думал. Надеюсь, твой котёл в аду уже разожгли, и ты будешь гореть в нём вместе с акциями и награбленными бабками.
Мы стоим друг напротив друга, два актёра на сцене, залитой одиноким светом. Воздух наэлектризован. Его люди смотрят на него, ожидая приказа. А он смотрит на меня, и в его глазах я вижу не просто злобу. Я вижу ядовитую ненависть.
– Ты слишком много о себе возомнил, Костя, – цедит он сквозь зубы. – У меня есть власть. Связи. С помощью которых я раздавлю тебя вместе с твоим покровителем.
– Связи? – я усмехаюсь, и это звучит почти естественно. – С Кабаевым? Думаешь, он будет защищать тебя, когда на кону будет его собственная шкура? Когда прокуратура города начнёт копать под него благодаря показаниям, ну, скажем, твоего сына?
Глаза Голщина расширяются. Это – новая информация для него. Удар из моего резерва.