Страница 29 из 54
– Это подлог! – Голщин вскакивает. – Авдеев мёртв!
– Официально – жив. Я бросаю на стол заверенные копии документов. – Все сделки с моим имуществом, включая акции, которые вы так мило поделили, признаны недействительными. Они возвращаются ко мне и Ольге как опекунам несовершеннолетнего Сергея Константиновича Авдеева. Нашего сына.
Голщин медленно встаёт.
Его лицо багровеет.
– Всем покинуть зал, – рычит он. – Живо!
Люди зашевелились: кто-то поспешно хватается за папки, кто-то роняет ручки. В течение минуты зал пустеет.
Не считая моей охраны, остаемся только мы втроём.
– Ты думаешь, эти бумажки что-то значат?! – шипит Голщин. – Я сожгу тебя в судах! Ты не получишь ни копейки!
– Видите ли, дорогой Николай Олегович, вы явно недооценили дочь своего покойного друга, решив, что она просто так передала мне свой пакет акций. Елена Сергеевна была умной женщиной и предвидела то, что после её смерти вы как шакалы наброситесь на её долю, поэтому она подстраховалась и настояла на одном из пунктов нашего с Олей брачного договора. В котором говорится, что если мы становимся родителями, то часть нашего имущества, включая все акции АИСТа, автоматически переходит нашим детям. Следовательно, даже если бы мы погибли, как вам того бы хотелось, распоряжаться акциями до совершеннолетия нашего сына никто не имел права, кроме опекуна, каковым ни один из вас не является. Так что закон на нашей стороне.
– Ты подделал документы, – шипит Голщин.
Я смеюсь.
– Нет. Но у меня есть кое-что ещё.
Достаю из портфеля папку и бросаю её на стол.
Та, что когда-то собирала Лена. Копии разумеется. Часть из них они наверняка уже видели, ошибочно решив, что Регина нашла их в моём доме. Но там была лишь малая часть из этих документов.
Голщин не трогает её, но его пальцы дёргаются.
– Что это?
– Твой конец, – говорю я тихо, подойдя к ним ближе.
Михаил тянется к папке, но Голщин резко хватает его за запястье.
– Запомните, вы оба, – я перевожу взгляд с Николая на Михаила и обратно. – Если хотя бы ваша тень окажется рядом с моей семьёй. Если хоть один волосок упадёт с головы моих близких… вы очень сильно об этом пожалеете. Даже части этого… – стучу указательным пальцем по углу папки, – …достаточно, чтобы закрыть вас за решётку на пожизненное.
Романов цепляется за край стола, ядовито глядя на меня.
Голщин молчит. Его дыхание становиться рваным, в глазах горит ярость.
Я вижу не только её, но ещё и страх.
Он знает, что папка – не блеф.
– Добро пожаловать в новую реальность, дорогие партнеры, – победно усмехаюсь я, отлично понимая, что игра только началась, и что это был только первый раунд.
«Острый осколок»
Констинтин
Стоя на гранитных ступенях, я наблюдаю, как чёрный внедорожник с тонированными стёклами медленно проплывает за массивные кованые ворота, которые тут же бесшумно смыкаются за ним. Машина подъезжает к парадному входу, и я всё больше нервничаю. Сжимаю в кулаки руки, стараясь побороть дрожь в пальцах. Глубоко вдыхаю, заполняя кислородом легкие. Поселок окружен лесом, поэтому воздух здесь чистый и пахнет хвоей. В первое время, когда после выписки из больницы Барышев поселил меня в своём пустующем доме, я не мог им надышаться. По ночам, когда меня мучила бессонница, я часами мог бродить по территории, вдыхая его и тем самым успокаиваясь. Однако, сейчас я взволнован так, что даже он встает у меня поперёк горла и кажется вязким, как смола.
Двери авто открываются. Первым из машины выбирается Фёдор, сдержанно кивнув мне в приветствии, затем его водитель. И наконец – они.
Тётя Рая выходит, испуганно озираясь по сторонам. Какой же маленькой и хрупкой она кажется на фоне двух здоровенных мужиков. Она похудела. Сильно похудела, и это бросается в глаза в первую очередь. С небрежным пучком на голове, без грамма косметики, в старом поношенном платье давно вышедшем из моды, которое ей явно велико, она и вовсе выглядит немного болезненно.
Хотя кажется Ольга упоминала, что тётя перенесла инфаркт, должно быть это его последствия.
Рая растерянно цепляется за лямку перекинутой через плечо дамской сумочки, сжимая тонкими пальцами, словно она её спасение. На её некогда красивом выразительном лице стало больше морщин, а в волосах добавилось седины. Уверен, что в этом моя вина, которую уже, увы, ничем не искупить. Так и хочется, глядя на эту женщину, когда-то фактически заменившую мне мать, рухнуть на колени, прижаться губами к её ладоням и вымаливать прощения. Прощения, которого я даже наверное не заслуживаю.
Данька выбирается следом за ней.
Мой младший брат. Ему всего двадцать два, за эти три с лишним года он возмужал и превратился из угловатого паренька в красивого, почти что зрелого мужчину. Высокий, широкоплечий, с упрямым подбородком и ясными, хоть и настороженными глазами. Он окинул взглядом дом, территорию, меня – и его взгляд стал жёстким, оценивающим.
Они увидели меня.
Тётя Рая пошатнулась, будто увидела призрака, схватившись за Даньку.
– Рая… – начинаю я, спустившись к ним навстречу, но так и не успеваю сказать больше. В следующий момент тётушка ахает.
Одним точным и стремительным ударом кулак брата со всей силы врезается мне в челюсть. Не ожидая подобного, я с трудом удерживаюсь на ногах.
Нервно хмыкаю, стирая тыльной стороной ладони кровь с мгновенно распухшей губы, ощущая во рту противный металлический привкус.
Что ж, наверное я заслужил.
– И тебе, привет, братец.
– Жив значит! – шипит он, и его красивое лицо искажается от злости.
– А я смотрю, ты не рад?
– Да что же это… – всхлипывает тётка, отмирая. – Даня, что же ты…
Фёдор кладет ей на плечо руку, качнув головой из стороны в сторону, показывая, чтобы она не вмешивалась, а позволила нам с братом самим во всём разобраться.
– Да пошёл ты! Сидишь тут за тремя заборами, пока мать… – он осекается, явно вспоминая, что она стоит рядом.
А я и сам всё понимаю, мысленно договаривая за него: «…пока мать чуть было не отправилась на тот свет, пережив инфаркт, думая что я погиб…».
– А Ольга… – продолжает он, сверкая гневным взглядом, наступая на меня. – Она же была там! Видела взрыв! Да она же до сих пор…Ты хоть представляешь, через что она прошла?! Она вообще знает что ты жив?
Каждое его слово бьет в ту самую точку, проникая под рёбра. Прожигая чувством вины без того исполосованную тонким лезвием душу. Он прав. Я молчу, принимая его гнев. Принимая его боль. Принимая его право на это.
– Представляю. Прекрасно представляю, Дань, – тихо говорю я, проглатывая ком.
– Молчи! – уже практически кричит он, и в его голосе слышится надрыв. – Ты не имеешь права! Ты бросил их! Бросил нас всех!
Данька замахивается снова, но на этот раз его кулак замирает в воздухе. Кажется, силы оставили его. Он смотрит на меня, тяжело дыша, и по его лицу текут слёзы ярости и отчаяния. А потом его плечи поникли. Он делает шаг вперёд и обнимает меня, сжав так сильно, что трещат кости.
– Брат… – его голос срывается на шёпот. – Я скучал. Я так рад, что ты жив…
Я хлопаю его по спине, и в этот момент на крыльце появляется Ольга, а следом и Серёжка.
– Дя-я-ня! – заливисто кричит сын и, не разбирая дороги, бросается к нему.
Даня мгновенно отпускает меня, опускается на корточки и широко улыбается Серёже, подхватывая его на руки и подбрасывая вверх. Он делает это легко, естественно, как будто так и должно быть. Серёжа визжит от восторга. Ольга, подойдя, с улыбкой смотрит на них, и в её глазах читается облегчение и какая-то особая, мягкая нежность к моему брату.