Страница 4 из 32
-Ты это от меня хотел услышать, сынок? - спросил он.
Но я не мог ему ничего ответить - слова застревали в горле, а язык, онемев, не шевелился, выходили одни нечленораздельные взвывания и больше ничего.
-Эй!
Раздалось из-за двери.
-Эрих, что случилось?! - это был мой надзиратель Савелий, он говорил взволнованно.
Я зажмурил глаза, а когда открыл - в комнате никого, кроме меня, не было. В то же время Савва продолжал долбить в дверь.
-Слышишь меня, нет?! Что происходит?!
-Все в порядке… - сначала тихо, а потом уже более громко ответил я и удивился тому, что слова начали складываться.
-Жрать бери! - сказали из-за двери.
Сразу после этих слов открылась кормушка в двери и на нее поставили жестяную тарелку с вязкой перловкой, кусочком вареной селедки сверху каши, а с боку тарелки лежал ломоть хлеба. Все это предлагалось запить кружкой студеной воды. Рядом с тарелкой лежала кривая ложка и небольшая бумажка, куда была положена таблетка.
Я тихонько встал и медленно подошел к кормушке.
-Живее, а то остынет! - сказали мне.
Взяв набор, я спросил:
-А когда будет пресса?
-Когда-нибудь точно будет! - ответили мне и я услышал смех.
-Хамло… Будь я по ту сторону, за такое обращение с офицером ты бы у меня гвозди из своих гнилых калош зубами вырывал!
Он рассмеялся еще сильнее, но потом смех резко прекратился и я услышал:
-Запомни свое место и не вякай! Ведь я мог бы харкнуть в твои помои или отдать их собакам, но я этого не делаю, а жрать, поверь, всем хочется. - он помолчал и добавил: - Сегодня принесу твою газету…
Моему счастью не было предела. Мне принесут новую газету спустя столько времени… В этот момент поймал себя на мысли, что в повседневности никогда бы не был так рад обычному ежедневному вестнику, описывающему смерть и рождение, удой молока, мелкие новости города, ну и стихи стариков, конечно, куда без них? Мне всегда казалось, что чего-чего, а этого добра в редакции предостаточно. Иногда там даже были неплохие экземпляры и именно сейчас я начал прекрасно понимать пенсионеров. Жаль, что родился косноязычным и, по большей части, мне нечего сказать даже в ситуациях подобной этой. Ну да, заразился, ну да, умираю, а дальше что? Как сделать так, чтобы мысли легли в слова, а слова встали по рифме и ритму так, чтобы зевающий старик, попивавший свой эрзац в холодной комнатенке, поперхнулся от восторга? С другой стороны, в жизни должны существовать вопросы, на которых нет ответа, но таких вопросов за все время моего житья-бытья скопилось столько, сколько имеет старческих стихов редакция захолустной газетенки в своих загашниках.
2.
-Сегодня будешь просить у Кеппнера повышения, понял?! -чуть ли не на крик перешла моя жена Анна.
Она продолжала жужжать над ухом, пока я ел наполовину остывший полупустой суп. В тарелке, среди прозрачного бульона, плавали кусочки перемороженной, и от того сладкой, картошки, моркови, пшенной крупы и капусты, причем капуста преобладала, но ни в тарелке, ни в кастрюле не было ни кусочка мяса. Что уж там, суп – всего лишь способ растянуть и без того скромные запасы нашего продовольствия, да и даже и этот аргумент звучит смешно. Основа рациона моей семьи, как и многих семей в нашей стране, - хлеб, испеченный из отрубей и ржаной муки грубого помола.
-Ты меня слышишь, Савелий Евгеньевич?! -ей, видимо, надоело орать на меня через стол, поэтому она подошла вплотную и стала орать на ухо.
-Думаешь, что можешь сделать вид, что ничего не слышишь, да?! -продолжала она.
Со всей силы я ударил рукояткой алюминиевой ложки по столу так, что суп вылился из тарелки. Жена дернулась и замолкла. Не поднимая взгляда, я продолжил есть, ощущая жгучую боль в запястье, но ничего уже не лезло в горло. Анна опустилось на табуретку напротив меня и специально начала плакать тихо, делая вид, что пытается скрыть слезы, но я знал, что она всегда так делает, когда хочет, чтобы я «сделал что-то для семьи», но понятие «для семьи» у нее было специфическим. В ее понимании, мне нужно было сделать нечто экстраординарное для окружающих, но, на деле, такое банальное, чтобы ее «подруги» со своими хахалями обсуждали мой поступок следующие две недели или, что более желательно, месяц.
Я встал из-за стола и, достав свой потрепанный, подаренный еще на свадьбу, бумажник, отсчитал три сотенные купюры – все деньги, которые были у нас – и бросил их на стол.
-Чтоб сегодня было мясо. Я на работу.
Слезы сразу же прекратились, но Анна и не думала прекращать играть обиду, пока я дома. Я прекрасно понимал все ее уловки и, так называемые, женские хитрости. За восемь лет совместной жизни, я выучил все наизусть, знал, что она будет делать после каждой моей фразы, но все равно велся на все провокации и я знаю, почему я это делал – она говорила правду: о нашей бедности, о несчастливой семейной жизни, о смутном будущем детей, о том, что я делаю слишком мало – она была права и я знал этого, но не хотел признавать. И сейчас не хочу. С другой стороны, без нее и без детей, которые за восемь лет превратились не в любимых сына и дочь, а в очередной, но уже более значимый, рычаг влияния на меня, я бы никогда не перешел с водителя на охранника в штабе Совета Безопасности. Узнав об этой новости, соседи мыли мне кости еще месяца три, после устройства, и до сих пор здороваются, встречая на лестнице или на улице. Лицемерные мрази… Они обо мне думали ровно то же, если не хуже. Но всякий раз при встрече мы мило натянем улыбки и, поздоровавшись, разойдемся.
На улице дикий мороз и ветер. Приходится одевать все мои свитера, а лицо укутывать шарфом, потому что нос легко отмерзает. В одном из немногих автобусов нашей столицы, на удивление, немноголюдно. В последнее время что-то странное творится с городом: постоянно ездят седаны с тонировкой, что раньше было явлением нечастым; на улицы высыпали люди с оружием, которые они пытаются прятать, но наметанный глаз не проведешь, они бесцельно ходят по городу, это даже патрулями нельзя назвать, ведь у них нет опознавательных знаков, повязок или другой ереси – теплая овечья шинель с погонами и ушанка.
Решил переключиться на гипотетические диалог с Кеппнером о том, куда он будет посылать меня, после просьбы и о том, где достать деньги, ведь Она ждет новых поступлений в бездонный семейный бюджет уже сегодня, Она, я уверен, не собирается скромничать на базаре, показывая «подругам» свою обеспеченность, тем самым намекая на мое повышение. Повышение, которого нет и никогда не будет.
Завод, отапливающий весь город. Здание, от которого зависела жизнь сотен тысяч людей, все так же дымил, унылые дома, больше похожие на высотные бараки, от которых не зависело ровным счетом ничего, но за места в которых беднота, вроде меня, и люмпены бились насмерть, стоя по двадцать лет в очередях и копя деньги, набирая кредиты… Никогда не понимал стремления переехать сюда, но еще больше не понимал людей, живущих в ледяном аду, которым остается Гамбург. Забавная ситуация получается, Гамбург никому, кроме его коренных, не нужен – там лютые холода. Славян туда не понаехало, поэтому город остался с прежним названием, но некогда не самый большой Ганновер смог вырасти на глазах, став одним из крупнейших промышленных центров Европы, несмотря на собачий холод, но за такое звание ему пришлось поплатиться собственной идентичностью. Немецкий Ганновер стал смешанным Хохбрегом. Лингвисты и историки – вся эта вшивая интеллигенция, спорила между собой о том, как будет правильно переобозвать новую столицу и сошлись на мнении, что нужно показать единство двух семей – славян и германцев. Выбрали гибридный вариант названия, у нас, клопов, естественно, никто ничего не спрашивал.