Страница 24 из 32
Все остальное время до пяти ходил, как на иголках. Принял решение, что пока на пару дней отойду от дел, чтобы утомить тех, кто вел за мной слежку, если они имелись, конечно и это не была крыса из моих подчиненных. Но кто другой мог знать? Если только Штраус рассказал, идиот… Подумав так где-то с час, позвонил своей Аде, предупредил, что в пять идем в Бисмарк вместе с Мютнецами.
-Пауль, где мы возьмем деньги?! Ты понимаешь во сколько нам обойдется этот ужин?!
Начала причитать жена, но я не слушал то, что она говорила дальше. Я только лишь дождался, когда она закончит и сказал:
-Одолжу у Сеченова.
И положил трубку. Она ненавидела, когда я так делал и потом мне точно придется долго извиняться и спать раздельно, но сейчас это не имело никакого значения – жизнь дороже. Собираться в каком-нибудь другом месте было бы не по статусу, а дома – опасно. Агенты не могли бы подслушать разговор, что могло только усилить подозрения. Накидав на небольшой бумажке все, что нужно было передать остальным, я не стал возвращаться к основной работе с писаниной: подождут денек – я, постоянно прокручивая в голове мысли о будущем всего нашего дела и наших семей, дождался четырех, взял немного купюр из тайничка, оставил Сеченова за главного, и, взяв машину, поехал забирать Аду с работы. Она уже стояла на крыльце своего предприятия и ждала меня. Никакого приветствия с ее стороны я, конечно же, не получил. Она даже не отрясла от снега ноги, когда садилась в машину, значит сильно обиделась. Поняв это, я уставился в окно и не говорил ни слова. Когда машина остановилась у входа в ресторан, я посмотрел на часы: четыре сорок пять – отлично.
-Приедешь через час, Сергей.
-Так точно, господин подполковник!
Внутри почти никого не было: только мы вчетвером и парочка, сидевшая к нам впритык. Женщина, которая явно не может позволить себе даже раз в месяц ходить в подобные заведение выглядела здесь, будто белая ворона. Неужели для такого рода заданий им в СБ даже одежду не выдают? Все приносят из своего крайне скудного гардероба, не говоря уже о косметике… Впрочем и ели они не то, чтобы дорого: какие-то салаты из зелени. Мужчины, к слову, выглядел получше своей партнерши, по крайней мере, со спины, потому что сидел он к нам именно так. Особенно пристально я не всматривался. Так, время от времени бросал косые взгляды, пытаясь понять точно ли это агенты и такой гардероб дал мне все ясно понять. С другой стороны и наша одежда выглядела не под стать заведению: повседневные платья и военная форма. Перекидываясь какой-то банальщиной о семье и рутине, мы провели так где-то минут сорок, что оказалось для меня крайне утомительно. Глазами я показал Карлу, что хочу уйти в туалет и он правильно понял намек. Пришел туда же через минуту. Без сомнений, агент последовал бы за нами и в этом промежутке, пока филер выждет небольшую паузу, пока дойдет до туалета, я передал Мютнецу записку. Все произошло, как я и ожидал. Тот мужичок тоже зашел в туалет и пристроился рядом с моим писсуаром. Несмотря на то, что моя часть миссии по спасению еще не родившейся революции была выполнена, выдыхать было еще рано. В СБ Штрауса уже, наверно, запытали и он точно выдал все, что знал. Как бы я ни надеялся, как бы не верил в Штрауса, увы, никто не выдержит пыток, особенно длительных. На завтра мне на работу пришло письмо, уведомляющее о смерти Штрауса. Причина – самоубийство по неясным мотивам, мне все стало предельно ясно. Каждый день после этого ужина я ожидал того, что ко мне придут. Неважно где: на работе, дома, в магазине или в туалете – рано или поздно придут. Мне было все равно на то, что я умру – к своей смерти я был готов, как только вступил в заговор, больше всего меня пугала судьба родных, судьба моей семьи. В один день я пришел домой и сказал, что они уезжают на юг, в Баварию, где у жены были родственники. К счастью, Ада даже не стала спрашивать почему я их туда отправляю, наверно потому, что до сих пор была на меня обижена или понимала, что что-то здесь готовится, ну или все вместе. На прощание она ничего мне не сказала, даже не поцеловала, единственное, что она сделала для меня – разрешила поговорить с дочкой, чему я благодарен. Я понимаю, почему она обиделась и она имело на это полное право, но по-другому я поступить не мог, пусть даже и подвергал их опасности. Есть вещи важнее, чем даже жизнь родных и хорошо, что они этого не понимают! Хорошо, что они не оказались и никогда не окажутся на моем месте.
И вот настал день, который мог бы решить все: день перед революцией. Они месяц готовили вооруженное восстание, подговаривали колеблющихся, искали поддержки у популярных активистов, желающих дорваться до власти, желающих наконец-то выйти из подполья. Утром мне на работу позвонил полковник Манников из седьмого полка и пригласил на день рождения своего сына, на что я моментально, не задумываясь, согласился. Встреча была назначена на шесть, до этого времени мне еще нужно было заскочить в универмаг и купить подарок. Новую шестерку я себе так и не нашел, потому что больше не видел настолько преданных мне людей, как Штраус, еще сыграло и то, что я отошел от дел, чтобы не навести филеров на правильный след и шестерка мне просто не была нужна. Тем временем на улицах стало очевидно, что армия что-то готовит, я был в шоке от такой безалаберности со стороны коллег – разрешить солдатам свободно бродить по городу с оружием – очевидная и очень глупая ошибка, которая могла бы привести к концу всего того, что мы так долго и усердно строили, но их это, видимо, не волновало. Очень пугающим казалось и то, что не только в армии, но и среди народа пошли пересуды о готовящемся восстании и ладно если бы это произошло за пару дней до начала, что тоже, в общем-то, опасно, но за две недели… Все это не давало мне покоя: получалось так, что, отойдя от дел на всего лишь месяц и расслабив хватку, я поставил под угрозу все то, к чему мы так долго стремились. И виноватым я считал именно себя, потому что моей идеей был отход от дел, касающихся революции, пусть даже и вынужденно. Я поленился организовать связь с другими полковниками и таким образом поставил нас под удар, доверив ответственную работу не самым аккуратным людям. Ведь в нашем деле все нужно соблюдать до мельчайших деталей: мы, по сути, оперируем сердце и любая дрожь в руках, пусть даже и малейшая, может привести к непоправимым последствиям – не в игрушки, ведь, играем, а государство подобные вещи не прощает никому, будь ты хоть трижды святой, желающий стране всего самого наилучшего, люди, которые уже попробовали власть, никогда ее добровольно не отпустят, будут искать малейшие лазейки, самые узкие щели и норы для того, чтобы хоть как-то влиять на народ, потому что жажда власти не отпускает никогда.
На дне рождения были все полковники со своими связными и каждый из них был в форме, один только я, как болван, приперся в пиджаке. Они вели себя так, будто не натворили дел, из-за которых нам придется отвечать головой, нет, они стояли в кругу, пили, ржали – увидев это, я был шокирован. Я стоял у входа и ошарашенными глазами глядел на все происходящее. В моей голове день рождения сына выглядел как прикрытие для тайного собрания где-то в подвале с очень ограниченным кругом людей. А здесь они обсуждали наши планы у всех на виду, не прикрываясь, активно контактировали со связными, успевшими засветиться где только можно… Позор! Самый настоящий позор! Через весь дом полковник Манников крикнул мне: