Узник одинокой башни

Ольшевский только потерянно кивал, а Радке таким же потерянным взглядом пялился в листок.

-Пулемет оставим у нас! -сказал я своему заму. -И слышать ничего не хочу!

Но он и не собирался ничего говорить, кажется, пытаясь смириться с той участью, которая ждала его сегодня утром.

-Выйдите сейчас на улицу.

Приказал я им, и они повиновались, вяло натягивая шинели. Собрав всех обитателей деревни на улице, я рассказал им о дивизии, которая шла в нашу сторону и разделилась в Штадтагене. Рассказал и о наличии у них танка, в общем, мною было изложено вообще все. В какой-то момент я задумался над тем стоило ли распространять эту информацию среди совсем еще сопливых бойцов, но сразу же прогнал от себя эту мысль, потому что парни должны знать, с чем им предстоит иметь дело. Знаю – кто-то дезертирует, кто-то займется членовредительством – не без этого, но не говорить им о готовящейся с часу на час обороне я не имел права.

-Граждане бойцы! -сказал я, понимая, что они любят, когда их называют гражданами. -Мы знали, что нас ждет, когда ехали сюда. Я верю, что никто из нас не хочет кровопролития, но защищать дело молодой революции – наш святой долг! Костьми ляжем, но не дадим им подойти к столице, потому что, если мы струсим… Каждый из тех, кто во время обороны убежит или сдастся – обречет каждого жителя столицы на смерть! Ситов и его банда идут к Хохбрег не для того, чтобы премии раздавать, а для того, чтобы вешать! Ни в коем случае нельзя отступать из деревни! Если я вдруг узнаю о дезертирах, о самострелах и им подобных… Знайте, что с того света вас достану! Буду душить своими руками!

Строй передо мной смотрел на меня так же потерянно, как смотрели Радке и Ольшевский. Каждый из них знал, что умрет сегодня утром и каждый из них знал, что не имеет права сбежать. Чтобы хоть немного их подбодрить, я решил воспользоваться приемом, который применяли уже столетиями до меня. Уверен, будут применять и после.

-Мардаков, выйти из строя! -громко скомандовал я.

Он сделал шаг вперед, хрустя снегом.

-Гроссман доложил мне о том, как ты проявлял себя в мое отсутствие. Это похвально. Вы с гражданином Ольшевским разделили роту на две части, каждый командовал на своем участке, кроме того, ты принимал активное участие в работах. Твоя сторона выглядит неплохо! За это я повышаю тебя в звании. Радуйся, фельдфебель!

Но это не сработало – зачем им звания, деньги, власть, если утром умирать? Каждый из них сейчас думает только о том, как бы жизнь спасти и понимает, что вариантов мало, а, если точнее, вариантов нет. Даже если вдруг случится чудо, и мы отобьемся, есть большая вероятность, что из пятидесяти человек уцелеет только парочка.

-Отдохнуть разрешу ровно пятнадцать минут, за которые вы должны будете получить новую однообразную форму и напялить ее. -прервал тишину я. -Потом доделаете баррикады и обустроите свои огневые точки. Как только закончите – подойдете к моему дому – выдам еды на вечер.

Требовать от них единогласного произнесения фразы «так точно» я не стал, потому что понимал, что сейчас им явно не до этого, потому сказал:

-От того, как вы выполните свою работу сегодня – зависит то выживете ли вы завтра. Ладно, расход. Только Пише и Хэске попрошу остаться.

Бойцы пошли к машине, а потом принялись за работу: они наполняли старые холодильники снегом, камнями и мусором, чтобы утяжелить их, а потом клали посреди дороги эту примитивную заградительную конструкцию. Внешнюю сторону баррикад было решено укрепить кирпичом, оставшимся от печки для того, чтобы он хоть как-то мог останавливать пули. Остальные окапывались, делая в снегу позиции для стрельбы. Я же решил поговорить с печниками по поводу их самочувствия.

-нога болит, господин капитан. -промямлил мне Пише.

Хэске, в свою очередь, начал издалека говорить о том, о сем, чтобы прийти к интересной мне информации, но это длилось настолько долго, что я решил всю эту тягомотину прекратить, а вот слова Пише меня зацепили. Я понял к чему он клонит и начал его додавливать.

-Что думаете по поводу ситуации? Бежать хотите?

Пише, актерски похрамывая, занервничал, его взгляд был устремлен под ноги, а руки начало трясти, поэтому он убрал их в карманы. Хэске смотрел на меня глазами, полными непонимания. Увидев это, я приблизился к уху француза и сказал так, чтобы было слышно только ему:

-Не знаю как твой кореш, но ты хочешь, очкастый… В общем, повторяю для тебя лично: сбежишь – найду и убью, узнаю о самостреле – убью на месте, в город не отправлю!

Он попытался меня поправить, мол, я ошибся или не так понял, не суть, но главное в том, что ему обидно за такое мое отношение и он считает, что это связано с его нацией, а революция… и бла-бла-бла. Я таких мигом раскусываю! Кажутся гордыми недотрогами с несгибаемыми принципами и уверенностью в светлом завтра, но как только появится возможность – на завтра этой мрази уже не будет. А может так и лучше? Не будет этого идиота – будет меньше сдавшихся, никто не смог воткнуть нож в спину. С другой стороны, в городе от него тоже никакой пользы – одни траты. В общем, тогда я решил – увижу хоть одно его поползновение в сторону предательства – пулю в лоб и дело с концом.

-Можешь свои байки засунуть в ту жопу, которую ты лижешь. А теперь перестань ваньку валять и займись полезным делом.

Отойдя от уха Пише я обратился к ним двоим:

-Мне гроссман доложил, что вы, два болвана, сегодня ничего не делали. Вот теперь вам найдется работка! Вы должны начистить два мешка картошки и четыре мешка лука, боевая задача ясна?

Они молчали, смотря на меня, будто два барана, решившие, что новые ворота – нечто не из мира сего.

-Я не слышу!!! -прокричал им на ухо я.

На что в ответ раздалось их негромкое и несвязное «Так точно», больше походившее на стон безысходности и усталости после долгой и нудной работы. Больше всего на свете я сейчас хотел свесить этим двум по морде, но сдержался. Не все, что мы хотим можно претворить в жизнь и очень жаль, что так, потому что этим мальчишкам лишний перелом носа не помешал бы.

***

Вечер наступает быстро, когда занят делом… Прибыв сюда, в столицу иного государства, из Швейцарии, я продолжительное время не мог адаптироваться к местным суровым холодам и к явлению треска стен от мороза. Однако адаптация произошла. Подобно тому, как некогда удалось адаптироваться к систематическим унижениям в мой адрес, чего, однако, не смогла принять моя мать, вследствие чего я был направлен ею в Хохбрег, к бабушке, поскольку в родном Доцвиле у меня отсутствовали объективные возможности для социального роста ввиду приобретенной репутации… В целом, существование представляет собой сложный феномен, что может быть констатировано со всей определенностью. Безусловно, возможна определенная скептическая реакция на данные утверждения, отчасти обоснованная, однако я апеллирую исключительно к собственному эмпирическому опыту познания бытийных основ и не более… Хотите получить свой эмпирический опыт познания сущего бытия – так обретите!.. В общем, ситуация развивалась не оптимальным образом: университет, служба в архиве, однако мое окружение демонстрировало устойчивую неприязнь, и что наиболее показательно в данном контексте – причинно-следственные связи этого явления остаются для меня неясными. Почему надо мной шутили однокурсники? Почему шутили и ненавидели коллеги на работе? Ведь я не делал ничего паранормального – просто хотел продвинуться вперед по карьерной лестнице, ведь все так делают!.. А чем я хуже?.. Постоянно я сталкивался с непониманием и насмешками, но копил эту обиду, не мог дать отпор тем, кого я тайно ненавидел, а таких в моем окружении было много. Все изменила революция! Я сразу же записался в восьмой полк, когда туда объявили набор ровно за день до славных событий. Так я думал прославить свое имя! Свой род! Доказать, что и французы могут быть полезны Республике и революции, но романтика быстро прошла, я оказался один посреди суровой действительности… Я не привык так долго находиться на холоде, а спине просто не выдерживала бесконечного положения стоя. Я не умел обращаться с автоматом и на коротком инструктаже завалил все попытки, на что мои сослуживцы отреагировали смехом… Тогда я сделал все, что мог – кинул автомат на стол и сказал, что буду воевать палкой! Но и здесь я слышал только смех… Я понял, что совершил самую главную ошибку в своей жизни, но было уже слишком поздно… Я пытался сбежать, когда мы приехали к дому СБ, но меня поймал Тэй, один из немногих, кто не смеялся надо мной. Он сказал, что меня все равно найдут и повесят как дезертира и я его послушал… Просто прятался и не выглядывал, чтобы не поймать пулю. Печка еще эта… Но сегодня произошло то, от чего я бежал все эти годы – я встретился один на один с Штраусом… Он представляет собой тип тех, от кого я бежал все эти годы, от кого я, по совету мамы, убегал из Доцвиля… Он ненавидит меня за то, что я хочу жить! За то, что не хочу умирать, сделав так мало! Но за что мне все это?! Где я так согрешил?! Я горько плакал, пока чистил картошку и лук, благодаря которому можно было замаскировать свои слезы. Все вышли из дома, кроме нас с Хэске и я смог рыдать, всхлипывая и пуская сопли, потому что Хэске тоже меня понимал, как и Кифер…