Страница 15 из 32
-Ну, это и дураку понятно.
Ожидая ужина, я посмотрел в грязное, давно уже немытое окно, в темноту позднего зимнего вечера и думал о том, что меня ждет завтра: «построить этих аболтусов, но сначала надо зайти к очкастому и Хэске, узнать, как они там, потом поехать в город и получить нагоняй за вечерний грохот в моем секторе… А почему они по рации не свяжутся?.. Рация! Забыл!» Подорвавшись с места, я быстро натянул китель и шинель, схватил автомат и как можно быстрее пошел к машине. Увидев такую мою срочность, Ольшевский хотел было спросить куда это я, но я опередил его, сказав «найди мне радиста!» Снег хрустел под ногами, а морозный воздух сразу после натопленной хаты врезался в мои легкими сотнями иголок – делать каждый вздох становилось тяжким испытанием. Из-за быстрого темпа ходьбы, я дважды поскользнулся и чуть не пропахал мордой снег, но сумел удержать равновесие и чуть ли не побежал дальше. Ворота сарая, где была оставлена машина, не были заперты. Я с трудом открыл их из-за снега, что приперал створки. С невероятной легкостью я залетел в кузов и в одном из рундучков нашел заветную рацию. Успокоившись, я уже в более размеренном темпе побрел домой, решив по пути проверить как с порученным заданием справляется Мардаков, но на посту его не оказалось. Впрочем, вычислить его было легко – дурак не додумался замести следы. Глубокие следы сапог, начинавшиеся с края деревни, вели меня туда, где сквозь щели в заколоченных окнах, горел свет. Дверь я выбил ногой и все присутствующие в помещении, коих было немало, устремили взгляды на вход. Передо мной открылась такая картина: посреди помещения стояла бочка, в которой мальчики додумались разжечь огонь, рядом с ней стояла старая и пустая катушка, на которую когда-то давно наматывали провод, она выступала в роли стола, на котором перекидывались в карты. Остальные бойцы грели руки у бочки и уминали гречку из консерв. Ощупывая глазами помещение, за катушкой я увидел уже знакомое мне лицо. Подойдя ближе, я поставил довольно тяжелую рацию на катушку, после чего ухватил бойца за шиворот и выволок на улицу, Мардаков даже не пытался сопротивляться.
«Остальные на улицу!» скомандовал я и все, кто был в помещении, высыпали во двор. Вместе с Семеном мы отошли на пару шагов от входа, и я кинул его в снег, после чего вернулся к основной массе моих подчиненных, встав перед ними и начал говорить:
-Боец Мардаков ушел со своего поста по собственному желанию! Он нарушил прямой приказ своего начальства, проявил трусость и малодушие! Мардаков дезертировал, подвергнув опасности каждого из нас! В обычных условиях он подвергся бы трибуналу, но в условиях Революции, когда наш враг может оказаться здесь, на подступах к столице, уже сегодня, когда убийцы нашего бравого дела уже стоят у ворот, на трибунал нет времени! Посему судить его буду я! В этой связи Мардаков приговаривается к смерти как предатель Родины и Революции!
За все время, когда я говорил, я смотрел только на толпу, стоявшую во дворике. Их лица были серьезны и опечалены. Никто из них не желал смерти Семену, но каждый понимал, что тот их предал и в том есть и их вина, ведь они приняли его, не вышвырнули обратно на мороз. Вроде бы сжалились, пустив погреться в собачий мороз, но тем самым обрекли солдата на смерть. К этой небольшой толпе добавлялись все новые и новые бойцы, вышедшие из домов на мой голос среди тишины позднего вечера, они спрашивали, что тут случилось и им кратко отвечали: «дизертир…», после чего глаза прибывших округлялись. Среди толпы я успел заметить и своего зама. Закончив свою речь, я обернулся, чтобы посмотреть в лицо Семена и увидел в нем даже не мелкого пацана, а котенка, который понимал за что его ругают, но пытался сделать настолько жалостный вид, чтобы лицо обвинителей начало обливаться кровью, и они в последний раз его простили. Такая жалость возникла и у меня, внутри все сжалось от того, что я, как и все остальные, не хотел убивать этого парня, но совокупность совершенных им нарушений превышала возможный лимит и как бы жалко его не было – стрелять нужно. Серьезно посмотрев на массу людей, я выцепил из толпы одного дохляка, поставил рядом с собой и, скинув с плеча автомат, передал его ему. Этот паренек не хотел брать автомат, не хотел убивать товарища, с которым познакомился совсем недавно, но я всучил автомат ему в руки.
-Тебя как зовут, боец? -спросил я у него.
-Радке. -испуганно сказал он.
-Слушай мои приказы, Радке!
Он дробно кивнул и приткнул приклад к плечу, нацелившись на Мардакова.
-Куда! -громко сказал я и рукой увел дуло вниз. -К ноге!
Радке послушался и опустил приклад в снег, поставив автомат рядом с ногой.
-На изготовку!
Пацан не понял смысла это команды и начал целиться, но я вновь опустил дуло вниз и поставил его в стрелковое положение, самолично расставив его ноги и выровняв туловище.
-Цельсь!
Скомандовал я и боец взял Мардакова на мушку, при этом все тело Радке пошло крупной дрожью, дуло ходило из стороны в сторону, а Семен стоял напротив не шелохнувшись, лишь только чуть сгорбленно, ожидая горячего щипка пули под своими ребрами.
-Пли!
Но выстрела не последовало.
-Ты оглох?! Пли, говорю!!!
Радке начал что-то мямлить, дрожь в его теле взяла полный над ним контроль, парализовав все конечности – он не мог двинуться, даже после того, как я приказал ему передать мне автомат, он все равно продолжал стоять на месте, не двинувшись и слезы начали течь у него по щекам. Я сам попытался взять автомат из рук, но он сцепил пальцы крепко и не разжимал. Больше орать на него я не стал, дернув автомат сильнее, его пальцы разжались. Даже не брав оружие в руки, я знал, из-за чего произошла заминка – предохранитель не был снят. Щелкнув рычажком предохранителя, я сам себе сказал:
-К исполнению приступить!
В этот момент сердце застучало быстрее, кровь прилила к лицу, из-за чего оно казалось горячее обычного. В полной тишине я не то, что ощущал – я слышал пульс и дрожь на мгновение охватила пальцы, но выдохнув, я сделал выстрел. Он эхом разнесся по округе, на улицу из домов высыпали уже все, кто не стоял с нами. Я щелкнул рычажком предохранителя и вскинул автомат за плечо. Мардаков стоял так же, как и до этого. Я подошел к нему и тихо сказал:
-Считай, что сегодня твой день рождения. Будешь стоять в карауле до утра, ближе к часу ночи зайдешь ко мне, Ольшевский вскипятит тебе эрзац.
Он слушал меня и никак не реагировал, все так же стоял и даже не моргал.
-Слышишь меня? -спросил я уже более грубым тоном.
Он медленно повернул голову и, смотря куда-то вдаль, немного кивнул. Я развернулся к остальным и сказал:
-Свободны!
После чего люди начали расходиться по уже обогретым своим норам. И я решил, что поплетусь домой. Так и пошел, когда начал думать нашел ли мне Ольшевский радиста и от этих мыслей вспомнил, что забыл рацию в той халупе. Вернувшись туда, я заметил, что настроение у всех было подавленное, оно и не удивительно. Забрав рацию, я неспеша пошел домой, посматривая в ту сторону, где должен был ходить Мардаков и, задержавшись перед дверью на пару десятков секунд, я увидел, как он вышагивает по снегу, смотря в темную даль. Только после этого я зашел внутрь и поставил оружие к стенке. Ольшевский сидел на скамейке и смотрел себе под ноги, низко опустив голову, рядом с ним плакал Радке.