Узник одинокой башни

-Ладно, расслабься, как там тебя? -спокойно сказал я Мардакову и хлопнул его по плечу, от чего он сразу же расслабил плечи и выровнял грудь.

-Семен я.

-Да, умеешь ты удивлять, Семен.

Я пошел в сторону завала, где уже копошились ребятки, и, заметив, что Мардаков остался на месте и смотрит мне вслед, я развернулся и хлопнул его по спине, как бы приглашая пойти со мной.

-Чего? -спросил Семен с недоумением.

-Сначала козлился, а теперь вон как докладываешься.

-А, ну так одному делу служим!

-Вот ты как запел… -с небольшой улыбкой сказал я. -Неужели такие вещи становятся понятны только после того, как по роже получаешь?

-Да, все именно так! -ответил он и немного засмеялся, а через пару секунд добавил: -Человек способен что-то понять только тогда, когда его жизни и репутации угрожает прямая опасность!

Очевидно, настолько пафосная фраза была лишней. Подобное я мог слышать только в каких-нибудь дурацких фильмах, что крутили по телеку во время часа отдыха и досуга в казарме, в реальной жизни я такие пошлости слышал впервые. Но, с другой стороны, к чему вся эта напускная серьезность? Если только-только взявший в руки автомат еще зеленый мальчишка, совсем недавно лишившийся сладкого детства, не может высказать пускай даже банальные, но зато свои (!) мысли, то за что мы боремся? Ради чего мы стоим в Банторфе, ожидая прихода правительственных сил? Ради чего мы брали штаб-квартиру СБ? Ради чего, в конце концов я сидел в башне, в полной изоляции, считая, что уже являюсь мертвецом? Хотя бы ради того, чтобы такие, как этот Мардаков могли свободно, без общественного осуждения говорить пафосную банальщину.

Мы с ним уже стояли рядом с завалом, когда я спросил у Семена:

-Куришь?

На что он, не отвечая, достал пачку, протянул мне сигарету, подкурил, но сам курить не стал, и, как только я затянулся, он мне сказал:

-Сам не курю, но пачку неплохих сигарет всегда ношу на такой случай. Мало ли кому-нибудь нужно будет срочно скинуть стресс, а у меня как раз сигареты!

Я тихо рассмеялся, мысленно похвалив его за находчивость и такое эмпатичное отношение к окружающим, а сам смотрел на то, как работают мои ребятки.

-Этот хлам далеко не убирайте – завтра закидаете им шоссе и обочины, сделаете что-то типа баррикад.

Они ничего не ответили, а только продолжили разгребать завал, но я точно знал, что все сказанное мной было ими услышано. Скоро парни вытянули из-под завалов и очкарика Пише, и второго – Хэске. Оба они были сильно перепуганы и оба были чумазы настолько, что больше походили на жителей Африки, которых карикатурно изображали в детских книжках.

-Ну что, растопили печку? -спросил, смеясь я, когда их за руки вынимали из-под обломков.

Естественно, на мой комментарий они не ответили.

-Ладно, до на сегодня, Гоц, возьмите их к себе, а то парни остались без дома, а у вас я смотрю барак что надо!

Глубоко вздохнув, Гоц ответил «Есть!» и жестом приказал нести этих болванов к себе и то ли они прикидывались, то ли действительно настолько вымотанными были, что не могли самостоятельно идти, а только волочили ноги по снегу, носками сапог согребая небольшие кучки снега вперемешку с грязью.

-А ты, -обратился я к Мардакову, -иди на дежурство, сынок и смотри не засни, Гоц проверит.

Семен слабо кивнул головой и, опустив взгляд, поплелся к краю деревни, где должен был держать вахту. Я же, придя домой, поставил автомат к стенке, отряхнул шинель и поднял с пола обломки ящика, среди которых лежали консервы. Не успел разогнуться, как открылась дверь и вошел Ольшевский с ящиком в руках и, не снимая верхнего, он прошел дальше в дом, поставил ящичек на стол.

-Ну что, всем раздал? -спросил я.

-Не, мне дальше лень стало, я Киревичу поручил.

-Кому?

-Ну Киревичу, у него еще пол-уха оторвало.

-А-а-а. -в голове проступил образ обычного, ничем не примечательного парня чуть выше среднего без части уха. -Ну как он там, не загноилось ухо?

-Да не, до свадьбы заживет!

-Ну и славно. Ты свой ящик как открывать будешь, подумал уже? -спросил я, желая подловить его на том, что именно об открытии он не подумал.

Ольшевский же расстегнул шинель, вынул из-за пазухи длинный гвоздь, и, при помощи деревяшки из поленницы, загнал гвоздь под крышку, после чего он размахнулся и со всей дури зарядил деревяшкой по гвоздю, от чего крышка моментально отлетела.

-Умно ты придумал.

-А то! -с улыбкой ответил он.

-А на Ситова тоже с гвоздем пошел бы? -уже серьезно спросил я.

От моего вопроса он оказался в недоумении, что было четко видно по его глазам. Я понял это и посмотрел в сторону стены, где стояли два автомата – мой и его. Он оглянулся и, увидев то, что видел я, схватил свой лоб ладошкой.

-А как это я так?.. -начал было он, но я его перебил.

-Если хочешь и дальше быть моим замом – не тормози. Все-таки, за погонами на твое имя я еще не ездил… А если опять так облажаешься – назначу вместо тебя Киревича, понял?

-Понял. -с грустью в голосе ответил он.

-Ладно, не пускай сопли, лучше открой гречку и поставь греться! -сказал ему я и хлопнул по спине, а сам сел на скамейку, ожидая плотный ужин и сон.

Ольшевский в немного меланхоличном настроении, после сказанного мной, поставил две одинаковые консервы с подписью «Гречка с мясом» друг напротив друга и по очереди открыл штык-ножом. Пусть он тупится от этого, может сломаться, но для солдата еда дороже, чай чего – новый выпишу. Буржуйка за время нашего отсутствия уже успела подостыть, но гроссман подкинул еще пару деревяшек и мой сломанный ящик в топку, так что смог раскочегарить ее до приличных температур – мне пришлось снять китель и остаться в рубашке, даже несмотря на то, что дом до нас долго не топился и успел промерзнуть, а кроме этого, крысы прожрали в этой хибаре солидные дыры.

-А тебя зовут-то как? -спросил я у Ольшевского, от чего он сильно удивился.

-Ольшевский…

-Нет, а имя?

-А-а-а… Роман. -сказал он так, будто сбросил с себя тяжеленный рюкзак.

-Римлянин что ли? -спросил я в шутку.

-Чего сразу римлянин? Поляк!

-Ну все с тобой понятно, Роман Поляк. Ты банки-то рядом с печкой поставь, а то погорят.