Червонец

Его голос дрогнул впервые за весь рассказ. Он сжал кулаки, глубоко дыша.

– А затем.. Она схватила первые попавшиеся склянки с моих полок. Смешала всё в один кубок. И.. выплеснула мне в лицо. Прямо в рот. А я.. Тогда я уже и не сопротивлялся. Не было ни сил, ни желания.. Я был сломлен тем, что сотворил. Сдался. Я был уверен, что заслуживаю ее возмездия.. И я свое получил! С лихвой.

Он обернулся и взглянул на нее, впервые за весь разговор. В его глазах стояла такая бездонная пустота, что Ясне стало физически больно.

– Как видишь, стал чудовищем. Шерсть, рога, чутье и вот это вот всё.. – он мельком отмахнулся лапой, словно сгоняя с шерсти муху. – В тот же день Агнесса уехала. Её семья, разумеется, расторгла помолвку. Даже прислуга и та, больше половины, разбежались вмиг.. Я пытался выйти к людям, объясниться. – Мирон сделал небольшую паузу и в привычнойманере пригладил шерсть меж витых оленьих рогов. – Но, видимо, мой лик не так уж дружелюбен, как я думал. Скажем так, не располагает он на душевные беседы.. Меня встречали камнями в самые гостеприимные времена. А когда самым смелым не хватало впечатлений, на меня объявлялась охота, – он глубоко вздохнул и продолжил. – Вот я и остался здесь. В своём заточении.. Прошло почти десять лет. Я разбил ей жизнь. Она – мою. И я отчётливо понимаю, за что несу своё бремя.

Мирон замолчал, опустив голову. Его исповедь, выстраданная и искренняя, повисла в воздухе мастерской. Он стоял, ожидая её приговора, её страха, осуждения – того, к чему он, казалось, давно должен был привыкнуть. Ясна вжималась в стул, укладывая в уме услышанное. Это не была сказка о заколдованном прекрасном царевиче. И не был похож рассказ на случайную ошибку алхимика, пока тот варил настойку для «мира во всем мире». Всё это была история о высокомерии, глупой горделивой ошибке и расплате, растянувшейся на долгие годы одиночества. Она смотрела на его спину, на напряжённые плечи, сложенные уши и такой тяжёлый, честный прямой взгляд. Ей стало до боли жаль его. Не сочувствием к этому несчастному чудовищу, а глубоким, щемящим сердце состраданием к сломленному человеку там, внутри.

– Спасибо, – тихо, чуть волнительно проговорила она. – Спасибо за правду.

– Н-да, можешь не благодарить.. Что ж, теперь ты знаешь, как всё было, – он отвёл взгляд, становясь вновь отстранённым. – Можешь распоряжаться этой информацией, как сочтёшь нужным. Сохранишь тайну – буду благодарен. Нет.. Твое право.

Мирон произнёс это с показным безразличием, но Ясна уловила подспудную дрожь в его голосе. Он боялся. Переживал, что его исповедь станет оружием против него самого.

Внутри Ясны всё сжалось. Она взяла свою кружку, сделала глоток уже остывшего терпкого чая, и ее вдруг осенило. Вспомнилось, как в детстве, когда в доме витала тяжёлая, невысказанная тоска, сёстры заваривали иван-чай с ромашкой и листиком мяты или мелиссы. Этот легкий аромат хоть ненадолго, но стирал напряжение, позволяя просто сидеть и молчать, не чувствуя груза ожиданий. И сколько раз этот незамысловатый сбор помогал ей и другим деревенским утолить печаль..

Она резко поднялась.

– Мирон, я.. Отойду ненадолго, – сказала она, не глядя на него, и направилась к двери.

Выйдя в сад,Ясна не побежала. Она пошла уверенно, целенаправленно, к той самой расщелине в стене, через которую некоторые слуги выбирались в деревню или город. Но каменщики, как оказалось, уже почти залатали её. Видать, проделка Гордея и впрямь заставила Мирона усилить охрану замка. Тогда она повернула к главным воротам. Как он и говорил, они и сейчас были приоткрыты, словно маня, дразня опьяняющим чувством свободы.

Ясна вышла. Сделала несколько шагов по каменистой тропе и обернулась. Грозные стены крепости молчаливо возвышались над ней. Никто не кричал, не бежал следом. Сердце заколотилось чаще – но не от страха, а от головокружительного осознания: она может уйти. Прямо сейчас. Вернуться в деревню, к сёстрам, к своей старой жизни..

Но эта мысль вызвала не облегчение, а тошнотворную пустоту. Та жизнь стала бы для нее клеткой, просто решётки – невидимые. А здесь же.. Здесь, за этими стенами, её уважали. С ней спорили на равных. Её слушали и слышали. Да и ей самой было интересно проводить свой досуг в местных залах.

Ясна глубоко вздохнула и внимательно огляделась. Здесь как раз было то, ради чего она сбежала из мастерской – иван-чай, застилавший солнечную лужайку у самой стены. Его сиреневые соцветия нежно покачивались на ветру. А рядом с ними – милые сердцу макушки с белыми лепестками. Ромашка. Ясна набрала охапку листьев и цветов, вернулась во двор и направилась в оранжерею, где сорвала несколько веточек мелиссы. С этой необычной добычей она и возвратилась в замок. Как же это было просто! Не сложнее, чем из одного зала перейти в зал напротив. Нет, она абсолютно точно не была здесь пленницей. Она была гостьей. Почти что хозяйкой.

В мастерской Мирона уже не было. Она разложила собранное богатство на деревянной дощечке и поставила её рядом с тёплым, дышащим механизмом – пусть сушится. Дверь скрипнула. Мирон заметил дощечку и замер.

– И куда ты бегала этот час, что сейчас здесь делаешь? – его голос прозвучал резко, как удар хлыста.

– Собрала для тебя новый чай, – ответила Ясна, всё ещё окрылённая своим маленьким бунтом. – Иван-чай с ромашкой и мелиссой!

– Где ты его взяла? – он сделал шаг вперёд. – В оранжерее иван-чая нет. В саду – тоже.

– А я вышла за стену. Там, на лужайке, его целое море.

Он вздрогнул, будто от удара.

– Как ты вышла? – спросил он, и его шерсть на загривке началаподниматься дыбом. – Откуда?

– Через ворота. Они были открыты. Я вышла и сразу же вернулась, делов на пару минут, – она старалась говорить спокойно, но внутри всё кипело от его тона и такого грозного взгляда.

– Ты вышла за крепость? Одна? Никого не предупредив? Неужели ты не понимаешь, что так делать нельзя? – Его тяжелый бас оглушил её. В нём бушевала ярость, но сквозь неё пробивалась паника. – Ты разве не понимаешь, где живёшь? В замке чудовища! Людоед, волколак, похититель детей! Сюда приходят только безумцы или те, кто хочет убить уродца ради героической славы! Каждый встречный близ этих стен будет смотреть на тебя как на добычу. Или как на ведьму, прислуживающую монстру!

Ясна отступила на шаг, оглушённая не столько словами, сколько его рассерженностью, что ощущалась в каждом его слове. И вдруг до неё дошло. Это не было желанием контролировать или усмирять ее. Это был страх. За ее жизнь.

Но прогибаться сейчас она не собиралась. Тем более после такого порыва на доброе дело.

– Я не вещь, – выпрямилась она, глядя прямо в его горящие глаза. – И я сама решаю, что мне делать. Ты же сам как-то говорил – ворота открыты. Так что это лишь мне решать – выходить за стены или нет.

С этими словами она вышла из мастерской, хлопнув дверью, оставив собранные травы у механизма. Вся её эйфория от свободы сменилась обидой и гневом. Он был прав, как ни крути. Она это понимала умом, но её нутро восставало против очередного указа.

Ужин прошёл в гробовом молчании. Они сидели в разных концах стола, не глядя друг на друга. Уходя, она бросила короткое «доброй ночи» и ушла, не дожидаясь ответа.

В своей светлице она взяла в руки новый травник, затем и старый. Листала, сравнивала тонкие, почти каллиграфические пометки Мирона с её собственными детскими каракулями. Как он вообще, такой большой и неуклюжий, умудрился столь точно и красиво не просто переписать ее заметки, но и добавить свои в дополнение, к тому же еще и с подробными эскизами? И как он может ужасно раздражать в моменте и восхищать умом в деталях? Злость понемногу отступала, сменяясь стыдом. Она вспомнила его признание об Агнессе. Его одиночество. Его страх потерять её.. Он пытался защитить, пусть на эмоциях вышло слегка небрежно, шумно. Как он говорил? «Неизящно»!