Червонец

– Начала еще весной, а закончила вот недавно. Хотела показать тебе после поездки в деревню, но потом.. – она замолкла, крепко сжав зубы, ища в себе силы раскаяться. – Я.. Мне так жаль.. Твои раны из-за меня. Из-за моего опоздания. Я не должна была выпускать из рук часы, я должна была догадаться, что отец, что он не поймет, что сделает не подумав, и..

– Стой, остановись, – решительно перебил он, – ты не могла ничего предугадать. Что случилось – то случилось. Сейчас это всё совершенно не важно.

Он отвечал Ясне, но сам был не здесь, а где-то в мыслях, воспоминаниях, продолжая рассматривать свой подарок. Его лапа с толстыми чёрными когтями потянулась к ближайшему тому, повела по иссечённому переплёту, словно убеждаясь, не мираж ли это. Затем он вытянул книгу, осторожно, будто боясь, что она всё равно рассыплется от одного прикосновения. Пролистал несколько страниц, рассматривая аккуратные полоски бумаги, скреплявшие разрывы, на выровненные и подклеенные уголки. Поставил на место и проделал то же со следующей. И со следующей.

Мирон продолжал ходить вдоль полок, он был непривычно растерян. Его взгляд бегло рассматривал фолианты, кончики ушей задумчиво прижались к голове. Надеялся ли он увидеть это место прежним или же он смирился, что все его попытки найти ответы на свои вопросы навеки останутся в разорванном обличии валяться в дальнем пыльном углу библиотеки?

Его взгляд упал на верхнюю полку, ту, до которой Ясна со своим ростом дотянуться не смогла бы. Подняв лапу, он вытянул один из самых потрёпанных томов. Из пожелтевших хрупких страниц на пол выпорхнул алый огонёк – засушенный цветочек, маленький, с лепестками тонкими, как папирус.

Ясна замерла, заворожённая. Она никогда не видела такого растения – ни в жизни, ни в бесчисленных ботаническихатласах.

– Что это?

Но Мирон уже подобрал хрупкий сухоцвет и бережно вложил его обратно в книгу.

– Да так.. Кое-что из прошлого.

Он захлопнул фолиант, и этот звук прозвучал как щелчок замка. Отложив ее на полку, Мирон повернулся к девице, и в его взгляде бушевала настоящая буря – благодарность, боль, сожаление. Вся эта смесь чувств и эмоций проглядывалась в его неспокойном дыхании, в подрагивании кончиков ушей, легком перешагивании с лапы на лапу.

– Это.. Всё вот это – неоценимый труд, Ясна, – произнёс он наконец, слова давались ему с большим трудом, будто каждое было острым камнем, с болью прорезавшим себе путь наружу. – Ты не просто прибрала хлам. Каждая книга здесь – это голоса тех, кто давно умолк. Всего моего рода. Всего, что было до меня и сохранится после. И ты смогла.. Исправить мои ошибки. За эти годы я не нашел сил здесь появиться. Но ты, сама решив.. Я.. Кажется, я впервые в жизни я не могу подобрать слов.. Спасибо.

Он опустил свой взгляд в пол, но Ясна чувствовала вес его благодарности – тяжелее мешка любых самоцветов. И в этот миг, глядя на его сгорбленные плечи, на эти книги, немых свидетелей его падения и его мучительных попыток подняться, собственные вопросы, терзавшие её всё это время, переплавились во что-то иное. Вопрос «зачем я здесь?» вдруг показался мелким и незначительным. Прямо сейчас, в этой тихой библиотеке, она увидела не тюремщика и не жуткого монстра. Она увидела сокрушенного человека, запертого в собственной шкуре в память о личных ошибках. И прежде чем разум успел остановить её, слова сорвались с губ сами, звонко, словно удар колокола в гробовой тишине:

– Мирон.. Что с тобой случилось? Как ты стал.. таким?

Воздух в библиотеке, только что наполненный откровением и благодарностью, мгновенно сгустился и похолодел. Слова Ясны сухо повисли между ними. Мирон медленно, очень медленно повернул к ней голову.

– Как я стал чудовищем? – он произнёс беззлобно, с какой-то усталостью. – Уродцем с рогами и клыками? Это ты хотела спросить, так? Говори прямо. Не надо обходить тенями. Я прекрасно знаю, как выгляжу и кем являюсь.

Он, не дожидаясь ответа, резко развернулся и направился к выходу.

– Здесь точно не место такому разговору.. Пойдем в мастерскую. Догоняй, – бросил он через плечо. И это звучало как приказ, не меньше.

Всю дорогу вдоль коридоров Миронне обронил ни слова, и Ясна молча следовала за его широкой спиной, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он отомкнул тяжёлую дверь, пропустил её вперёд и, войдя сам, повернул ключ с глухим щелчком, впервые запирая за ними проход.

Мастерская, как всегда, была наполнена дыханием механизма и ароматом терпкого чая с чабрецом, что всё так же каждое утро заваривался в этих стенах. Мирон, не глядя на Ясну, снял с механизма медный ковш и разлил чай по двум глиняным кружкам. Одну протянул ей, другую сперва держал сам, перебирая между пальцев. Затем поставил на верстак. От его неуклюжих движений кружка чуть не полетела на пол. Он не пил. Мирон шагал по помещению, его когти щелкали по каменному полу, а взгляд метался по полкам со склянками, по чертежам, по теням в углах – всюду, только не на единственную гостью. Он искал внутри себя силы, слова, и это было мучительно даже на вид.

– Я думаю.. тебе стоит услышать правду. Мою версию. А не те бредни от деревенских сплетников, – начал он взволнованно, напряженно. – Я говорил тебе как-то, что совершил ошибку. Но не говорил, что у моей ошибки было имя.. Честно, надеюсь, что вы с Агнессой никогда не познакомитесь лично.

Мирон схватил наконец свою кружку, сжал её в лапе так, что Ясна боялась услышать хруст глины, но не сделал ни глотка. Снова поставил. Отошёл к своему рабочему столу, задумчиво упёрся лапами в столешницу, стоя вполоборота к ней.

– Десять лет назад. Чуть больше, – его слова потекли ровнее, словно он нашёл нужную колею в лабиринте памяти. – Моя жизнь шла по сложному, но вполне предсказуемому плану. Родители, пока были живы, обручили меня с одной девушкой из знатного рода. Агнессой. Она была.. впрочем, как и все юные девицы, хороша собой, веселая, мягкая в общении. Меня вполне устраивала такая партия. Не дура, приятна глазу – а остальное стерпится, слюбится в браке, как говорится..

Он оборвал свой рассказ, резко выпрямился и вновь зашагал по мастерской, неспешно, спокойно.

– Но это я так думал. Наивно возомнил себя очень благородным и великодушным, готовым смириться со всем на свете. Хах.. Вот уж ирония, – он горько усмехнулся, – она не была безупречной, конечно же. А кто вообще может быть?.. Но тогда моему юному сердцу казалось, что она уж слишком легкомысленная. Чрезмерно кокетничает с другими, совершенно не интересуетсянауками, даже, о диво, моими невероятными трудами! Ей были важнее подружки, платья, балы. И мне.. – он хрипло рассмеялся, – мне, в моём ослеплении, моём высокомерии, казалось, что это не дело. Непорядок. Что высший ум должен, даже через силу, стремиться к развитию, к верности, к преданности. И я решил этот «непорядок» немножко поправить..

Ясна сидела не дыша, вжимаясь в спинку стула. Она видела, как поднялся его загривок, как сцепились когти. Да и она сама крепко впилась в новый травник от волнения и напряженного интереса.

– Я тогда как раз обильно практиковался в алхимии.. И в одном свитке нашел хитрый рецепт эликсира. Его суть заключалась в пробуждении природной любознательности, усидчивости, собранности, верности, – Мирон с горьким рыком, напоминавшим ухмылку, махнул головой. – Сделать ее.. лучше. А я разве мог усомниться в своем мастерстве или в правдивости рецепта? Увы, моя гордыня этого не допустила бы. И я решил напоить эликсиром Агнессу.

Мирон вновь остановился в молчании. Лишь механизм у стены мерно дышал: вдох-выдох.

– Он не сработал.. – Тихо продолжил Мирон, говоря четко, но почти что шепотом. – Вернее, сработал, но не так, как должен был. Может, это я ошибся в дозировке. А возможно, рецепт был липовым. Но её.. её разум не выдержал. Она пришла в ярость! Такую безумную, неудержимую ярость, какой я не видел никогда ни до, ни после.. Она кричала. Швыряла всё, что попадало под руку. Держалась за голову и плакала от боли.