Червонец

Она не слушала его оправданий. Ясна развернулась, наспех простилась с сестрами и побежала. Выскочила во двор, обгоняя ошалевших гостей, и помчалась по улице к тёмному провалу леса. Платье путалось в ногах, ветки хлестали по лицу, обувь сбивалась о камни и ямы тропы. Она, спотыкаясь о корни, падала, но следом поднималась и бежала, бежала..

Впереди, совсем близко, вновь прорвался тот самый яростный рёв. И новый звук – людские крики, злые, отчаянные. Внутри все оборвалось..

Она влетела на поляну у старого вяза. И застыла.

Мирон лежал на земле, огромный и беспомощный. Его шерсть мерцала бордовой липкой кровью на лапах, на боку. Сквозь широкую рубаху зияла глубокая рана, из которой сочилась тёмная алая жидкость. Он тяжело дышал, и каждый выдох сопровождался хриплым мычанием. В нескольких шагах от него, прихрамывая и поддерживая друг друга, уходили в сторону деревни трое охотников. Один из них, обернувшись, что-то кричал, размахивая окровавленным ножом.

Ясна бросилась к Мирону, упав на коленив траву. Она протянула руку и впервые в жизни коснулась его. Жёсткая, колючая шерсть, влажная и липкая от крови. Под ней – напряжённые, дрожащие от боли мышцы.

– Мирон.. – прошептала она.

Он медленно повернул к ней голову. Потускневшие от мучений янтарные глаза встретились с её взглядом – и в них не было ни злобы, ни упрёка. Только глубочайшее, бездонное облегчение.

– Ты.. пришла, – прохрипел он, и в его голосе прорвалась та самая, незащищённая радость, которой сильно не хватало днем. – Я.. думал..

– Молчи, – перебила она его. – Не трать силы. Я здесь. Сейчас всё будет хорошо.

Ясна помогала ему подняться, чувствуя, как руки погружаются в шерсть, как её плечо упирается в его невероятно тяжелый, мощный бок. Мирон кряхтел, рычал от боли, но покорно старался встать.

– Охотники.. – с трудом выговорил он. – Живы?

– Живы, – ответила Ясна, ощутив странную гордость за него. – Все целы. Держись, давай.

Она помогла ему добраться до коня, привязанного неподалеку к дереву. Испуганный жеребец рвался, закатывал глаза, но послушался её твёрдой руки. С невероятным усилием Ясна помогла взгромоздиться огромному звериному телу на седло.

– Потерпи, Мирон, – говорила она, ведя коня за поводья по лесной тропе. – Мы уже почти приехали. Мы справимся.. Ты сильный, всё будет хорошо. Потерпи немного..

Ясна повторяла это как молитву, и с каждым шагом её голос становился увереннее. Она не замечала, как слёзы текут по её лицу и капают на пыльную дорогу. В горле стоял ком – от жалости, от стыда за обман своего отца, от осознания всей той чудовищной несправедливости, что обрушилась на это существо в седле.

У ворот замка она кричала, подзывала на помощь прислугу. Но в ответ была лишь мёртвая тишина. Они были здесь словно совершенно одни. Она, почти волоча его на себе, и он, едва передвигающий ноги, доплелись до каминного зала. Мирон рухнул у дивана на тканый ковёр с глухим стоном.

– Со мной.. всё в порядке, – пробормотал он, его речь становилась всё менее внятной, замедленной. – Не.. беспокойся.

Но Ясна видела – это ложь. Он был на грани. Она вынудила его сказать, где в мастерской хранятся целебные снадобья. Ключ всё так же лежал в потайной щели дубовых панелей у кованной двери. Она вбежала в знакомое помещение и быстро нашла нужный пузырёк – по запаху лаванды, ромашки и чего-то терпкого, спиртового. Схвативс крючка свой старый, слегка припорошенный землёй передник, вернулась к нему.

Смочив чистый лоскут ткани, Ясна принялась обрабатывать раны. Мирон зажмурился, стиснув зубы, но не издал ни звука. Она гладила его свободной рукой по плечу, вспоминая, как помогала в детстве успокаивать жуткого дворового пса, пока отец перевязывал тому ужаленную пчелами лапу. И вновь, как тогда, жалость и сострадание оказались сильнее страха. Сильнее отвращения. Сильнее всего.

– Смотри, всё хорошо, – шептала она, перевязывая пропитанной тканью раны. – Я здесь. Я обещала вернуться и вернулась, успела.. Всё будет хорошо. Потерпи еще немного..

Он лежал с закрытыми глазами, лишь грудь тяжело вздымалась в такт дыханию. Затем он медленно приоткрыл веки и посмотрел на неё. Долгим, усталым, таким пугающе человеческим взглядом. В нём не было ни капли от зверя. Только благодарность.. И боль.

Мирон молча отвернулся, уставившись в камин.

Когда раны были обработаны и перевязаны, а ярость в его теле, казалось, уступила место изнеможению, она отнесла пузырёк обратно в мастерскую. Здесь было так по-родному умиротворяюще. Спокойно. Ясна стояла среди стеллажей, заставленных склянками с таинственными жидкостями, среди засушенных растений и чертежей механизмов, глядя на всё это. И она видела не лабораторию безумного алхимика и не мастерскую инженера, а убежище одинокого, израненного существа, пытающегося найти выход из собственного тела.

Она вспомнила о сестре, Мираве, запертой в браке без любви. О Божене, спрятавшей свою искренность под маской веселья. Об отце, который предпочёл предать и оклеветать, чтобы удержать. И о нём. О том, чья душа, исковерканная и изувеченная, казалась светлее и чище всех их вместе взятых.

Что же случилось с ним? Что превратило человека в зверя, но сохранило внутри ту самую хрупкую и светлую суть, отблеск которой она сегодня тщетно искала в глазах самых родных людей?

Ответа не было. Была лишь тишина мастерской, пахнущей металлом, травами, кровью. И твердое, непоколебимое знание, что сегодня её место – здесь.