Червонец

И Ясну осенило. Осенило с такой живой, такой обжигающей силой, что перехватило дыхание. Темница.. Слово само родилось в уме, холодное и отточенное. Вот она – самая настоящая темница.

Ясна взглянула на Семёна, который громко о чём-то рассказывал, жестикулируя, на Мираву, застывшую в своей пригожей роли, на этот двор, на малознакомых людей, опутанных невидимыми цепями долга, обычаев, притворства. И поняла: каменные стены замка, его пугающие коридоры и даже звериный облик хозяина – всё это было куда менее страшным заточением, чем весь этот брак. Чем вся та жизнь, где тебя не видят, не слышат и день ото дня ломают всё, что ты любишь и чем живешь, подменяя твою душу удобной, нарядной и покорной.

Жестокость, с которой можно растоптать чужую сердечную мечту, оказалась куда мрачнее любого рыка. И в этом всем существовала спокойная, обывательская, такая грустная бессердечность, не рассказывающая напрямую о своём существовании.

Ясна почувствовала щемящее желание – развернуться и бежать прочь от этого благополучия, удобренного слезами и гнетом. Скорее вернуться к тому, кто в своем уродстве казался человечнее всех этих здоровых, румяных, нормальных людей. К тому, чья душа, вопреки всему, оставалась живой.

И тут тень возникла из-за спин гостей, выплывая из мутной реки веселья. Горислав. Отец стоял поодаль, не решаясь подойти ближе, и его привычно сутулая фигура казалась сегодня особенно сгорбленной, будто под незримым бременем. В его глазах, обычно усталых, мягких, теперь плескалась настороженность и даже боязнь. Он смотрел на свою младшую дочь не как на родную кровь,а как на пугающую загадку.

– Яська.. Доченька, – его голос прозвучал сипло, он облизнул пересохшие губы. – Ну, как ты?.. Жива-здорова, погляжу. Как.. там? Не обижает он?

Отец сделал шаг вперёд, но не для объятий, а скорее для осмотра. Его взгляд скользнул по лицу дочери, по выбившейся из причёски седой прядке, задержался на глазах, словно выискивая в них что-то новенькое, возможно, следы безумия, порчи или колдовства.

– В замке.. мне живётся хорошо, отец, – тихо, чётко начала Ясна, чувствуя, как внутри всё сжимается в колючий комок. – У меня есть всё, что нужно. Хозяин.. он разрешил мне заниматься оранжереей. Покупает мне саженцы, семена какие захочу. Целую библиотеку в распоряжение отдал. Книги там такие, о каких я никогда не слышала и в жизни не увидела бы!

Она говорила, глядя прямо на Горислава, пытаясь пробиться через стену его страха. Но слова, которые должны были успокоить, лишь углубляли пропасть. Горислав слушал, и его лицо становилось всё бледнее.

– Библиотека? – переспросил он с нелепой усмешкой. – Оранжерея?.. Яська, ау! Очнись.. Ты не у сказочного царевича гостишь, а у зверюги в заточении.. Это темница! В городе про него говорят, что он волколак, детей ворует и опыты ставит, девок ест, а то и горше.. – Он понизил голос до шёпота, полного ужаса. – Что он с тобой сделал? Заколдовал, может? Глаза-то у тебя.. Ну точно другие какие-то. Не по-девичьи блестят. Не по-нашему.

В этот момент к ним подлетела Божена, пританцовывая в своём новом платье.

– А правда, Яснушка, как он к тебе? – В голосе прозвучал неприкрытый, сладкий интерес. – Не пугает? Не принуждает ли к чему.. такому?

Ясна почувствовала, как по щекам от гнева колко разливается краска.

– Нет, – сказала она твёрдо. – Он ко мне относится с уважением. И с заботой. Он не такой, каким кажется снаружи. Нечто умное, внимательное и, пожалуй, доброе скрывается за всей этой шерстью и клыками. Правда, поверьте мне.

– А ну-ка, расскажи тогда, как же тебе удалось сбежать оттуда? – вклинился отец, цепко хватая ее за локоть. – Чудовище не пойдёт по твоим следам? Не ворвётся ли сюда?

– Я не сбегала, – отчеканила Ясна, гордо глядя ему в глаза. – Он сам меня отпустил. Ради моей семьи, свадьбы Миравы. На целый день.

– Всего на день? Так ты что.. вернёшься туда? – Божена ахнула, прикрыв ладонью губы. – Опять уйдёшь от нас? Добровольно?

Наступившая тишина жестоко давила. Даже гусли на миг смолкли. Ясна обвела взглядом лица родных – испуганное отца, такое потрясённое Божены и совершенно отстранённое Миравы.

– Долг отца ещё не уплачен, – произнесла она, и эти слова прозвучали хлестко, как приговор, как публичное напоминание о той сделке, что все они так старались забыть. – Мне нужно пробыть там до следующей весны. Ровно год. Помните?

– И как же ты собираешься возвращаться? – старый купец покачал головой. – Одна, по лесу, да еще и ночью после праздника?

– У нас с.. хозяином замка был уговор, – ответила Ясна, не желая выдавать близким имени своего Чудовища, её рука протянулась в складки платья, где лежали небольшие и прохладные карманные часы – подарок Мирона перед отъездом. – Мне нужно быть на опушке леса, у старого вяза, ровно в шесть.

Она открыла часы, щёлкнув крышкой, та сверкнула золотым тиснением в лучах вечернего солнца, и затем положила их на полку камина, повернув циферблатом к залу. Этот простой, размеренный тик-так, чуждый деревенскому гулу, стал её ориентиром, её единственной связью с тайным миром.

Праздник, словно липкое существо, не желал её отпускать. Он затягивал её в свою трясину – криками, смехом, музыкой. И сквозь гомон всё острее пробивался другой звук – шёпот. Злой, шипящий, как ползучая змея.

«..Ведьма она, волоски-то седые.. глаза колдовские..»

«..Зверюге, видно, приглянулась.. не иначе, чарами своими его..»

«..А может, и не против она.. людоеду в угоду.. девиц, слышал, ловят..»

«..Чего она тут явилась? Места своего не знает..»

Ясна стояла, прислонившись к дверному косяку. Она слышала каждое слово. Но странное спокойствие поддерживало её. Эти люди, эти «нормальные» люди, были слепы. Они боялись тени, не видя солнца, передавая друг другу самые сочные сплетни. Они были готовы поверить в страшную ложь о людоеде в замке, но не могли допустить, что Ясна не лжёт в своих рассказах.

Её взгляд вновь и вновь обращался к часам. Стрелки, казалось, вросли в циферблат. Время текло густо и медленно, как засахаренный мёд. Тревога, беззвучная и настойчивая, начала подниматься в груди, цепко сжимая горло. Ясне стало душно. Ей захотелось в тишину библиотеки, во влажную прохладу оранжереи, в то напряжённое, но честное молчание, что царило между ней и Мироном.

Она была готова сделать шаг, найти предлог уйти,как вдруг сквозь гул голосов и топот пляски, с дальнего края деревни, где начинается чаща леса, донёсся звук. Низкий, протяжный. Полный такой первобытной ярости и боли, что кровь гудела в жилах.

Рык.

Это был не медведь, не волк. Ясна тут же вспомнила оранжерею, вздыбленную шерсть, горящие янтарные глаза.. Это точно был он.

Сердце больно дрогнуло и забилось с невероятной силой. Ясна рванулась к камину. Стрелки показывали без четверти шесть. Она не верила глазам. Не могла. Выскочила во двор, кинулась к дому соседа, где на стене точно висели дареные отцом часы. Ворвалась в дверь без стука. В пустой горнице маятник мерно отсчитывал секунды.. Без пяти восемь..

Тошнота подкралась к горлу. Она вернулась обратно, вбежала в дом, подскочила к камину. Часы Мирона упрямо показывали без четверти шесть. Она подняла на отца взгляд, полный недоумения, а затем – жгучего осознания.

– Что вы наделали?.. – её голос сорвался на шёпот. – Зачем? Зачем вы это сделали?

Горислав отступил на шаг, его лицо исказилось гримасой вины и страха.

– Я.. Я просто хотел, чтобы ты побыла с нами подольше, дочка.. Ничего же не случится.. Сама ж говоришь, что зверь твой добряк и к нам не пойдет.

– Ты!.. Ты уже один раз продал мою жизнь! – голос её сорвался, в нём зазвенели слёзы ярости и отчаяния. – Зачем ты сейчас губишь другую?!