Червонец

Глава 8. Три вопроса

Июнь

Однажды бойкая зелёная макушка с непоколебимым упрямством прорвалась сквозь каменистую почву. Нежные, почти прозрачные стебли настолько рьяно жаждали прожить эту жизнь, что совершенно ничего не могло остановить их. Они не думали, что им делать, не взвешивали все «за» и «против», лишь напролом взломали плотный слой грунта, совершенно не раздумывая, а что ждёт их там, наверху. Солнце? Тень? Бархатные комплименты ярким бутонам или полное равнодушие престарелой бабочки? Они просто росли, бойко шли наверх, растягивая свои скрюченные листочки, потому что знали – иного пути у них нет. Так же, как и у неё.

Ясна проводила пальцем по шелковистому листку мелиссы, нащупывая подушечкой едва заметные прожилки-дорожки. Оранжерея к началу лета превратилась в пёстрое царство самых чудесных растений. Каждый цветок был живым воплощением всего вложенного времени. И, возможно, личным ответом на немой вопрос: «Зачем я здесь?».

Иногда краем глаза она замечала в окнах замка огромную черную тень. Он наблюдал издалека, не вторгаясь, не нарушая хрупкую гармонию стеклянного мира. И каждый раз, увидев отблеск сияющих янтарных глаз, Ясна ловила себя на странной мысли: «Мирон». Всего лишь имя, такое мог бы носить даже деревенский парень. Но оно, как веретено, стало крепким стержнем, на который наматывались новые, сложные чувства к этому созданию, привязывая ее душу к чему-то важному и скрытому. Это имя сдвигало грань между чудовищем и.. кем-то, у кого было свое мрачное прошлое.

Она все чаще ловила себя на том, что перестала вздрагивать от каждого его шага. Ее тело научилось контролировать свое дыхание и не метаться к бегству, когда образ с мощными витыми рогами и когтями попадал в поле зрения. Взгляд Ясны все чаще цеплялся за новые, прежде незаметные детали: после ироничных шуток у него дергались кончики ушей, в то время как у человека на этом моменте обычно вскидываются брови; а когда он пытался скрыть ухмылку, выходила совершенно нелепая гримаса. Даже сделать глоток чая из посуды классического размера ему было проблематично, ведь его неуклюжие длинные пальцы не могли ловко справиться с такой хрупкой вещицей. Ясна училась видеть в этом создании душу, напрочь отказываясьверить, что он родился в таком обличье. Но что способно так исказить человека? Она искала ответы в занавешенных зеркалах, в глубоких царапинах на дверных косяках, в разбросанных по библиотеке алхимических фолиантах. Но находила лишь обрывки, намеки, которые, как растерянная фреска, не складывались в целостную картину.

И мысль о бегстве приходила на ум всё реже, растворяясь в тихом ритме дней. Ссылаться теперь лишь на долг отца и жалость к семье было бы ложью, в особенности в стенах библиотеки или оранжереи. Но как-то ночью она вновь услышала сдавленный стон, а следом очередной оглушительный грохот, от которого задрожали стекла в светлице. Совсем как в тот день нападения Гордея. От такого гула шел мороз по коже, колючий и неприятный.

На следующее утро он впервые пришел на завтрак.

Ясна уже сидела за столом, когда тяжелые шаги, отдающиеся гулким эхом в пустом зале, вынудили ее поднять голову. Он шел, слегка сгорбившись, и в его движениях читалась усталость, несвойственная этой могучей фигуре. Сияющие глаза прищурились от утреннего света, пробивавшегося сквозь высокие оконные гардины.

– Не ожидала компании? – его голос был ниже и хриплее обычного. Мирон опустился в свое кресло на противоположном конце стола, которое жалобно скрипнуло под его весом. – Доброе утро.

Ясна лишь покачала головой, не в силах отвести взгляд. Он был здесь, слишком близко, да еще во время трапезы. Не в сумерках ужина, а при ярком свете, и это казалось неестественным, нарушающим негласные правила их сосуществования.

Прислуга незаметно, словно тени, расставила на столе яичницу со шкварками, пряный хлеб и тарелку со свежими овощами прямиком из оранжереи – хрустящей редиской, нежными листьями салата и первыми маленькими огурчиками. Вместо того чтобы есть, Мирон принялся ритмично постукивать толстыми когтями по дубовому столу. Тук-тук-тук. Нервный, беспокойный такт.

Ясна старалась завтракать молча, чувствуя, как напряжение и тревога сжимают ей горло. Она отчетливо воспроизводила в памяти тот ночной грохот. Помнила его слишком хорошо. И даже пыталась высмотреть в этой черной фигуре отпечатки вчерашнего происшествия, но безрезультатно.

– Мне, конечно, льстит такое внимание, – наконец нарушил молчание он. – Но если ты будешь смотреть так и дальше, рискуешь прожечь взглядом дыру.. А мне этот кафтанеще дорог.

Ясна покраснела и опустила глаза, уставившись в свою тарелку.

– Что случилось прошлой ночью? – тихо спросила она, рассматривая цветные каемки на своем блюде. – С вами.. всё в порядке?

Стук когтей прекратился. Он замер.

– В порядке, – ответил Мирон отрывисто, несвойственно резко. Затем, будто спохватившись, добавил чуть мягче: – Одна из.. ночных работ в мастерской оказалась куда более шумной, чем предполагалось.

Он взял свою чашку, с трудом удерживая ее в когтистых пальцах, и сделал глоток. Затем ткнул своей большой вилкой в редиску.

– А это даже.. Неплохо. Хрустит. Крупная и сочная, не сравнить с той тепличной пылью, что из города привозят.

Ясна кивнула, понимая, что тема ночного грохота закрыта. Они доели молча. Когда она отодвинула свою пустую тарелку, Мирон поднялся и направился к выходу.

– Почему.. почему вы сегодня со мной завтракали? – осмелилась она спросить, все еще сидя.

Он на мгновение задержался, его могучие плечи напряглись.

– Я работал допоздна. Устал.. Нужно было подкрепиться, прежде чем возвращаться к делам. – Он пожал плечами, и этот человеческий жест так странно смотрелся на его звериной фигуре. – А разве хозяин темницы не может составить компании своей гостье за трапезой?

Он сказал это беззлобно, почти шутя, но слово «темница» повисло в воздухе уж больно неприятно.

– А что вы делаете там, в мастерской? – спросила Ясна, даже не надеясь на ответ.

Мирон остановился у выхода из зала и медленно повернул к ней голову. Его уши, чуткие и подвижные, настороженно дернулись.

– Хм, ем маленьких детей, – сказал он с легкой усмешкой.

– Я вам не верю. Слишком простая и банальная версия.

– Так что же, тебе.. и правда интересно? – В его голосе прозвучало неподдельное удивление, смешанное с какой-то опаской.

Она лишь скромно кивнула.

– Тогда пойдем, – произнес он и вышел в коридор, не проверяя, идет ли она следом.

Ясна направилась за ним, а в груди тревожной пташкой забилось сердце. «Может, зря?.. Может, зря я так быстро поверила? Смело иду прямиком в его логово, а он ведь ничего мне не рассказывает. Ни о ночных кошмарах, ни о себе, ни об этом месте. Может, всё это тонкая уловка, чтобы усыпить бдительность и сотворить нечто необратимое со мной.. со своей пленницей?» Ноги легко, словно не касаясь каменных плит, несли ее вперед, а разум отчаянно вопил о страхе,о полном отсутствии надежности в этих зыбких приключениях. Но было поздно. Слишком много вопросов накопилось внутри. И ключ хоть к каким-то тайнам был так близко! Что ей страх и неизвестность? Да она ест тревогу на ужин! А вот секреты и ответы..

Он привел ее к той самой железной кованной двери в глубине западного коридора. Ясна невольно замедлила шаг, сердце в груди замерло. Запретная территория. Нерушимое правило, уговор. Но Мирон уже достал из щели между дубовых панелей длинный старинный ключ.

– Мне точно туда можно? – голос Ясны прозвучал сипло. – Если я верно помню, вход был строго воспрещен.