Страница 20 из 24
Можно ли выйти из этого круга? Да, но путь один - прощение. Не внешнее, не великодушное жестом, а внутреннее, молчаливое, когда человек склоняет голову и говорит: «Господи, я сам создал эту боль». Тогда сердце начинает исцеляться. Тогда исчезает необходимость быть правым. Тогда даже память о боли становится тихой, как о пройденном пути.
Обида - это иллюзия справедливости. Она внушает нам, что мир должен соответствовать нашим ожиданиям. Но когда мы перестаём требовать от мира того, чего он дать не может, - приходит мир душевный, тот самый, о котором Достоевский писал, что он выше всякого разума.
И потому путь человека, ищущего правды, не в том, чтобы доказать свою правоту, а в том, чтобы отказаться от неё ради любви. Только тот, кто сумел простить, - по-настоящему свободен. Ведь свобода - это не отсутствие оков, а умение не носить их в сердце.
+
«Кротость - не рабство духа, а высшая свобода.»
+
Кажется, что это слово утратило смысл в наш век напряжения и властолюбия. Кто ныне ищет кротости? Мир чтит силу, успех, дерзость. Кроткий же представляется слабым, беспомощным, неспособным постоять за себя. Но Христос сказал: «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю». Значит, в этом слове - тайна, парадокс, который открывается лишь сердцу.
Кротость - не бессилие, а внутренняя сила, скрытая, как подземный родник. Это не отказ от борьбы, а победа - над самим собой. Быть кротким - значит удержаться от гнева тогда, когда всё внутри требует воздать. В этом и заключается величайшее усилие духа. Кто победил свой гнев - тот уже не раб страстей, а властитель самого себя.
Макарий из «Подростка»: старец, над которым насмехаются, не оправдывается, не гневается, но одним смирением своим посрамляет гордыню. Или князя Мышкина из «Идиота», - человека, которого мир сочёл «идиотом» именно за его кротость, за то, что он не умел защищать себя. Но разве слаб тот, кто способен смотреть на ближнего глазами любви, а не осуждения? В каждом его слове - сила не человеческая, а евангельская: он побеждает не спором, а присутствием, не доводом, а сердцем.
Совсем иное - Ставрогин из «Бесов». В нём нет ни капли кротости, хотя есть ум, сила, власть над людьми. Но его душа мертва. Он утратил способность смиряться, и потому не может жить: в гордыне своей он отверг не только Бога, но и самого себя. И это - страшный антипод кротости: гордый человек погибает от внутреннего мрака, ибо не умеет склонить головы даже перед истинной.
Я видел в кротости последнюю надежду человечества. Не внешняя сила спасает мир, а способность прощать, терпеть, не мстить. В «Записках из мёртвого дома» узники, измученные и ожесточённые, впервые обретают человечность, когда кто-то молча перекрестится и не ответит злом на зло. Там, в аду человеческих страданий, кротость становится светом. Не случайно его герой иак парадоксально и точно говорит: «Даже в самом падшем человеке, даже в том, кто кажется уже окончательно погибшим, живёт потребность человеческого достоинства, живёт жажда света».
Кротость - это тишина сердца, рождающаяся из веры. Она не слепа, не безвольна, она знает: всё в руках Божиих. Кроткий человек не ищет справедливости своей, потому что доверяет высшей справедливости. Он свободен от тревоги, потому что не ставит себя мерилом мира. И эта свобода - великая, почти непостижимая.
Вспомни Алёшу Карамазова: он не спорит, не доказывает, не возмущается. Он просто живёт по истине, и этим обличает ложь. Его сила - не в красноречии, а в чистоте сердца. В нём выражен тот образ христианской кротости, который Достоевский видел как надежду на возрождение России: не через революции, не через насилие, а через внутреннее преображение.
Кротость - не покорность, а смирение перед Истиной, превосходящей человека. Она рождается из осознания, что мы - не центр мира. И потому кроткий не унижен, как думает мир, а возвышен. Его не оскорбить по-настоящему, потому что он не живёт ради мнения других. Его достоинство - в Боге, а не в человеческой славе.
Кроткий человек отказывается от правды своей ради истины Божией. Он не утверждает «я прав», а ищет: «как бы мне быть правым пред Ним». И в этом - величайшая победа: победа над гордыней, над страхом, над жаждой возмездия.
Так и сказано: «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю». Не потому, что им будет дана власть, а потому, что они уже здесь, на земле, нашли покой, которого мир дать не может.
Кротость - это сила духа, которая преображает и человека, и всё, что его окружает. Это тишина, в которой слышится голос Божий. И пока жив хотя бы один кроткий - мир ещё не погиб.
Оттого-то и страшен ныне мир, что утратил кротость. Везде шум, борьба, жажда самоутверждения - а тишины нет. Но стоит одному кроткому человеку появиться - и воздух вокруг очищается, как после грозы. Ибо кроткий несёт не идею, а присутствие; не власть, а свет. И если бы каждый из нас осмелился хоть на миг стать кротким - мир изменился бы без революций, без крови, без лозунгов. Он просто стал бы тише. А где тишина - там Бог.
+
«В человеке таится бездна, и если он взглянет в неё - содрогнётся.»
+
Друг мой… как странно теперь, когда ты говоришь о своей внутренней муке, - я будто слышу давний, прекрасно знакомый голос. Да и как иначе? В каждом, кто хотя бы раз честно заглянул в себя, - повторяются те же самые глубины, один и тот же мрак, и те же вспышки света. Ты говоришь о терзании - и я вижу не абстракцию, нет, а живую душу, как у тех, кого я уже видел в жизни, в книгах, в самой человеческой тайне.
В каждом из нас - две силы, два начала, и одно тянет вверх, а другое - вниз. Возьми лишь Раскольникова. Умный, гордый, горячий - и вдруг падает в собственную бездну. И падает вовсе не потому, что хуже других, - нет, он-то, пожалуй, лучше многих. Но вот свобода дана - страшная, беспощадная свобода, - а вместе с ней и немощь. Так и в тебе: тяга к свету есть, это я вижу, но есть и страх, и слабость. И если тебе от этого больно - значит, ты на пути. Без боли - нет пути.
Да и посмотри на Мышкина: говорят, ангельская душа - а как он страдал! Не потому, что грешил более других, но потому, что видел глубже, тоньше; каждое зло отдавалось в нём болью. И всё же он не оставил доброго. Это ведь тоже борьба, только тихая. Кто сказал, что тихая борьба легче громкой?
А вот Ставрогин… о нём я думаю часто. Он ведь видел свою бездну, видел яснее всех - и не захотел бороться. И вот что бывает, когда человек не хочет бороться: бесконечное падение, бездна без дна. Ты же, слава Богу, не такой. Ты борешься. Пусть неровно, пусть срываешься, но борешься. Это уже многое.
Не думай, что внутренняя борьба - знак отверженности. Нет. Скорее это знак призвания. Бог, если уж коснулся сердца, не оставляет его в покое - вот отсюда и мука. Посмотри на Алёшу: вроде кроткий, простой, смиренный, а ведь в нём тоже буря могла бы быть - будь он иным. Но он выбрал доверие. И это доверие - не слабость, а мужество.
Ты спрашиваешь: что же делать, когда шторм поднимается, когда мысли - словно рваные клочки, и душа куда-то проваливается? А я скажу тебе - смириться. Да, странно, парадоксально: не бороться силой, а смириться. Разумом не удержишь - разум тут первый бежит. Но сердце, когда склонится, - удержит. Скажи только: «Господи, веди меня». Не громко, не даже вслух - внутри. И тишина придёт. Тихая такая, как будто кто-то погладил душу.
И не стыдись своей слабости. В слабости-то и рождается сила. Вспомни, сказано ведь: «Сила Моя в немощи совершается». В человеке, который сам себя сильным считает, - ничего не совершается. А в слабом - совершается всё. Потому что он даёт Богу действовать.