Страница 146 из 166
Бедняга влюблен в Идаан Мати.
Ну хоть одна тайна раскрыта. Невеликая, конечно, но боги свидетели, в эти дни Маати был рад любым крохам.
Он тоже принял позу приветствия.
– Вот шел мимо и подумал, не уделишь ли ты мне немного времени, – сказал Маати.
– Конечно, Маати-кво, заходите.
В доме царил беспорядок определенного сорта. Нет, столы не перевернуты и свитки не горят в жаровнях, но всё будто не на своих местах, и воздух какой-то спертый.
Маати сразу вспомнил, как изменилась его жизнь, когда ушла любимая женщина. Даже запах в доме стоял такой же.
Захотелось положить руку на плечо несчастному юноше и сказать что-нибудь утешительное. Но Маати решил, что лучше притвориться, будто он ни о чем не догадывается. Зачем ранить самолюбие молодого поэта?
Маати опустился в кресло и, вытянув усталые ноги, застонал от облегчения:
– Старею. В твои годы мог гулять весь день, и ничего.
– Возможно, если длительные прогулки войдут в привычку, вы и уставать будете меньше, – сказал Семай. – У меня есть чай, правда он подостыл…
Маати поднял ладонь в вежливом отказе. А Семай, должно быть, с приходом гостя заметил, в каком состоянии жилье, – прежде чем сесть рядом с Маати, он распахнул ставни.
– Я пришел попросить еще немного сроку, – сказал Маати. – Могу сначала принести извинения или напомнить о том, что, как старший по возрасту и как посланник дая-кво, я вправе ждать от тебя подчинения. Выбирай на вкус. Но все сводится к тому, что я еще не разобрался, и, если с Отой-кво случится что-то плохое, для меня важно будет знать, что в этом нет моей вины.
Семай немного подумал над его словами.
– Баараф сказал, что вы получили письмо от дая-кво.
– Верно. Дай-кво узнал, что я выдал Оту-кво отцу, и потребовал, чтобы я вернулся в селение.
– Но вы решили не подчиниться.
– Я решил действовать по своему усмотрению.
– И как дай-кво отнесется к подобному выбору?
– Не знаю, – пожал плечами Маати. – Может, согласится, может, нет. Остается лишь догадываться, как бы он поступил, если бы узнал все то, что известно мне на данный момент.
– Думаете, он бы пожелал, чтобы мы сохранили секрет Оты?
Маати рассмеялся, потирая ладони. Ноги приятно гудели. Он потянулся до хруста в плечевых суставах.
– Это вряд ли. Вероятнее всего, заявил бы, что нам не следует вмешиваться в процесс престолонаследия. Напомнил бы, что велел рыться в вашей библиотеке, чтобы никто старше трех лет от роду не догадался о том, что́ мне на самом деле поручено выяснить. А еще сказал бы, что я от его имени слишком много вопросов задаю и слишком многих обманываю.
– Но вы никого не обманывали, – произнес Семай и, подумав, добавил: – Хотя нет, обманывали. Вы же не считаете, что действуете в соответствии с ожиданиями дая-кво?
– Не считаю.
– И хотите, чтобы я стал вашим сообщником?
– Да. Точнее будет сказать, я вынужден попросить тебя об этом. Даже убедить тебя. Сказать по правде, был бы рад, если бы ты сумел меня отговорить.
– Я не понимаю, почему вы так поступаете. Только не заявляйте, что хотите спать спокойно следующие двадцать лет. Вы сделали больше, чем сделал бы любой другой на вашем месте. Что такого в этом Оте-кво? Что вами движет?
«Ох, юноша, – подумал Маати, – не стоило меня об этом спрашивать. Потому что ответ причинит тебе не меньше боли, чем мне самому».
– Когда-то, еще в молодости, мы с Отой были влюблены в одну женщину. Если я сейчас причиню ему вред или позволю, чтобы ему причинили вред, хотя в моих силах этого не допустить, я не смогу, глядя ей в глаза, сказать, что сделал это не со зла. Не в отместку за то, что она его любила. Да, я не видел ее много лет, но когда-нибудь мы встретимся, и я хочу, чтобы в тот момент совесть моя была чиста. Для дая-кво это не представляет интереса, и для других поэтов, возможно, тоже. Но что бы о нас ни думали, мы под этими коричневыми мантиями остаемся мужчинами… И как мужчина мужчину я тебя прошу: дай мне еще неделю. Подожди, пока мы не узнаем имя нового хая.
У них за спиной послышался шорох. Это андат в какой-то момент переместился с крыльца на порог комнаты; теперь он стоял в дверях со своей неизменной безмятежной улыбкой.
Семай наклонился вперед и трижды быстро провел руками по волосам, как будто мыл голову без воды.
– Неделя, – сказал он. – Я буду молчать ровно одну неделю.
Маати удивленно сморгнул. Он ожидал, что юный поэт как минимум занервничает из-за того, что своим молчанием может подвергнуть опасности Идаан. Ожидал, что Семай потребует разрешения поставить ее в известность о том, что Ота жив.
Маати нахмурился и через мгновение все понял.
Просить не о чем – Семай уже рассказал Идаан.
В душе Маати вспыхнули, словно светлячки, раздражение и злость и тут же погасли, уступив чему-то более глубокому и человечному.
Он был удивлен, доволен и даже горд за молодого поэта.
«Под этими мантиями мы мужчины, – подумал он, – и поступаем, как должно поступать мужчинам».
Синдзя резко крутанулся, толстая деревянная дубина просвистела в воздухе. Ота пригнулся и нырнул вперед, чтобы нанести удар по запястью противника. Промахнулся. Его дубина ударила по дубине Синдзи, и боль от этого столкновения пронзила руку до самого плеча.
Синдзя зарычал, оттолкнул Оту и с сожалением осмотрел свое оружие.
– Достойный выпад, – сказал он. – Дерешься, понятно, как новичок, но ничего, научишься.
Ота опустил дубину и сел на землю, чтобы перевести дух. Бока болели так, будто он скатился по каменистому склону, а пальцы онемели от частых обменов ударами. И ему было хорошо: уставший до полного изнеможения, весь в синяках и грязи, он снова полностью контролировал свое тело; он был свободен и дышал свежим воздухом. От пота щипало глаза, во рту был привкус крови, но, когда Ота поднял голову и посмотрел на Синдзю, оба широко улыбнулись.
Ота протянул руку «противнику», и тот рывком поставил его на ноги.
– Продолжим? – спросил Синдзя.
– Я не хочу… пользоваться своим преимуществом… ты ведь совсем обессилел.
Синдзя скривился, изобразив это самое бессилие, и принял позу благодарности.
И они пошли к фермерскому дому. В полуденном летнем воздухе тучами порхала мошкара и пахло сосновой смолой.
Толстые серые стены дома и широкие кроны низких деревьев вокруг него так и просились на картину, даря ощущение абсолютного покоя. Ничто в этом месте не вызывало воспоминаний о придворных интригах, о человеческой жестокости, о смерти. Ота предположил, что Амиит именно поэтому и выбрал это место.
Ота и Синдзя вышли из дому сразу после завтрака. Ота решил, что уже достаточно восстановился, чтобы поупражняться в фехтовании. К тому же он понимал: прежде чем все закончится, придется взяться за меч, хочет он того или нет.
Его никогда не учили биться на мечах, а Синдзя был рад посвятить день тренировке на свежем воздухе. По дороге к поляне завязалась непринужденная беседа. Во время самой тренировки Ота вспомнил о том, как Синдзя расправился с бывшими товарищами. А обратная дорога показалась гораздо длиннее, чем путь от дома до поляны.
– Немного практики, и из тебя выйдет неплохой солдат, – говорил на ходу Синдзя. – Ты слишком осторожен, ради защиты готов пренебречь хорошим ударом. В этом твоя слабость, учти.
– Вообще-то, я надеялся прожить жизнь, в которой не придется часто хвататься за меч.
– А я имею в виду не только бои на мечах.
Подойдя к дому, они увидели, что в конюшне появились четыре незнакомые лошади, взмыленные после долгой дороги. И чистил их стражник из Дома Сиянти – Ота знал его в лицо, но имени вспомнить не смог.