Страница 145 из 166
– И не такой молодой, чтобы совершить подобную глупость. Ваупатай, позволь, я все объясню тебе на пальцах. Я стар, я частенько мучаюсь подагрой, и я богат. Получаю от жизни все, что захочу. А стану хаем, и внуки, если они у меня будут, со временем начнут резать друг другу глотки. Я им этого не желаю, как не желаю взваливать на себя управление этим городом. Есть те, кто мечтает о такой роли, и они в принципе годятся на нее. Никто из них не пойдет против меня, а я поддержу любого, когда он станет хаем.
– То есть у вас нет предпочтений? – уточнил Маати.
– Я ведь не зашел так далеко, чтобы это утверждать, верно? И почему дая-кво волнует, кто из нас станет хаем Мати?
– Его это не волнует. Но это не значит, что он не проявляет определенный интерес.
– Тогда пусть подождет, через пару недель все узнают имя нового хая. Но что-то тут не складывается. Либо у него есть собственный фаворит… либо это как-то связано с тем, что тебе вспороли живот? – Радаани насупился и пристально посмотрел на Маати блестящими глазками. – Выскочка мертв, так что дело не в нем. Думаешь, у Оты Мати были сообщники? Думаешь, его поддерживал один из Домов?
– Я ведь не зашел так далеко, чтобы это утверждать? Но даже если вы правы насчет сообщников, дая-кво их существование не беспокоит, – ответил Маати.
– Что верно, то верно, только дая-кво никто не пытался выпотрошить как рыбу. Маати-тя, может ли быть так, что у тебя в этом деле свой интерес?
– Вы мне льстите, – сказал Маати. – Я обычный человек, который пытается найти свой путь в столь сложные времена.
– Да, как и мы все, – проворчал Радаани.
Маати свел разговор к неинтересным для обоих мелочам и покинул обиталище Радаани с уверенностью в том, что выдал старику больше сведений, чем получил.
Покусывая в задумчивости нижнюю губу, он повернул на запад, оставил позади территорию дворцового городка и оказался на городских улицах. Светлые траурные ткани уже почти исчезли, город начали украшать флагами и гирляндами в честь предстоящей свадьбы Адры Ваунеги и Идаан Мати.
Поэт даже заприметил мальчишку с коричневой, как лесной орех, кожей, который сидел на уличном фонаре с охапкой траурной ткани в одной руке и гирляндой из цветов в другой.
Какой еще город так быстро сменяет скорбь на праздничные гулянья?
Завтра траур плавно перейдет в свадьбу единственного потомка убитого хая. И начнется открытая борьба за право стать новым правителем Мати.
А подковерная борьба, разумеется, идет уже целую неделю.
Адаут Камау отрицал, что имеет виды на престол, но неоднократно намекал, что поддержка дая-кво может повлиять на его решение. Маати не сомневался в том, что семейство Камау не отказалось от своих амбиций.
Гхия Ваунани был безупречно вежлив, дружелюбен и откровенен настолько, что сумел за все время разговора не сказать ничего существенного.
Даже теперь Маати видел гонцов, быстро передвигающихся по улицам.
В последние дни Маати ходил пешком куда больше прежнего. Шрам на животе еще был розовым, но боль почти не давала о себе знать. По коричневой мантии прохожие сразу догадывались о его высоком положении и не лезли с пустыми разговорами, так что на улице ему мешали предаваться размышлениям гораздо реже, чем в хайской библиотеке. Да и думалось на ходу легче.
Надо было еще встретиться с Дааей Ваунеги, будущим свекром Идаан Мати, но поэт откладывал этот разговор, поскольку не представлял, как можно совместить соболезнования с поздравлениями. Сохранять печаль на лице и быть общительным или даже веселым? Но разговор должен был состояться, вдобавок на этот день поэт запланировал и другие малоприятные дела.
В Сарайкете дома утех располагались в специально отведенном для них квартале. В Мати такого не было. Здесь при желании можно было в любой части города найти и продажных женщин, и вино с дурманом, и притоны, где играли в азартные игры. Маати это не нравилось. Что бы ни происходило в Веселом квартале Сарайкета, разгуливать там было безопасно благодаря вооруженной страже, чьи услуги оплачивали в складчину все Дома. Но Сарайкет был в этом смысле уникален. В большинстве других городов Хайема конкретный Дом мог обеспечивать охрану порядка на прилегающих к нему улицах, не дальше. А в предместьях с наступлением темноты жители старались передвигаться группами или в сопровождении пары стражников.
Маати остановился у тележки и за полоску меди купил кружку холодной воды с легким привкусом персика. Пока пил, глянул вверх, на солнце, и упрекнул себя: вместо того чтобы думать о семействе Ваунеги, почти целую ладонь предавался воспоминаниям о Сарайкете. А ведь он до сих пор не выяснил, кто и с какой целью убил хая и его сына. Кто и с какой целью похитил Оту-кво, а потом заставил всех поверить, что тот мертв?
Печальная правда состояла в том, что Маати за все время пребывания в городе ни на шаг не продвинулся в своем расследовании.
Он теперь разбирается в придворной политике, может назвать поименно глав всех Домов и кое-что о них рассказать.
Например:
Дом Камау поддерживают заводчики собак для шахт и плавильщики меди;
Ваунани опираются на ювелиров и кожевников;
Ваунеги торгуют с Эдденси, Гальтом и Западными землями, причем с меньшей для себя выгодой, чем Радаани.
Но все эти собранные им сведения не способствовали пониманию того, что на самом деле происходит в Мати.
Кто-то убил многих людей и переложил вину на Оту-кво. Притом что Ота-кво никак не причастен к случившемуся.
С другой стороны, его кто-то поддерживает. Кто-то его освободил и инсценировал его смерть.
Маати снова прокрутил в голове разговор с Радаани, надеясь обнаружить свидетельство того, что нежелание старика бороться за хайский трон связано с его помощью Оте-кво. Ничего похожего…
Поэт вернул кружку продавцу и продолжил бродить по улицам, пока от бесконечной ходьбы не заныли колени и бедра.
Солнце клонилось к вершинам западных гор. Зимой дни в этих краях короткие и холодные, а солнце ныряет за горы стремительно. Несправедливо.
К тому времени, когда Маати вернулся в дворцовый городок, пешая прогулка к владениям Ваунеги уже не казалась такой привлекательной, как днем. Да и в любом случае семья наверняка занята приготовлениями к свадьбе. Лучше встретиться позже, когда все успокоится. Хотя к этому времени утхайемцы созовут совет, и одни боги знают, успеет ли Маати до совета хоть что-нибудь выяснить.
Вполне возможно, он поймет, кто убийца, только узнав имя следующего хая.
Правда, оставалось еще одно дело. Маати не знал, с какого боку к нему подойти, однако попробовать стоило. Да и дом поэта находился гораздо ближе, чем дворец Ваунеги.
Маати свернул на усаженную дубами тропу. Гравий ритмично заскрипел под ногами. Здесь траурные ткани тоже сняли с ветвей, фонарей и скамеек, но яркие флаги и цветочные гирлянды еще не развесили.
Выйдя из тени деревьев, Маати увидел сидевшего на крыльце у открытой двери андата. Размягченный Камень спокойно посмотрел на него и едва заметно улыбнулся. Маати не сомневался в том, что, будь он воробьем или наемным убийцей с обнаженным мечом, реакция андата на его появление была бы такой же.
Массивная фигура отклонилась назад, андат повернул голову к двери и что-то пробасил. Маати не разобрал слов, если это вообще были слова.
В дверях тотчас возник Семай, его глаза сияли, но почти сразу погасли, выдав разочарование поэта еще до того, как он успел принять почтительную позу.
И тут в голове у Маати все сложилось: гнев Семая из-за необходимости молчать о том, что Ота-кво жив; отсутствие праздничных флагов и гирлянд; недовольство тем, что на тропе возле его дома появился старший поэт, а не другой, желанный гость.