Страница 99 из 133
— Я иду сюда, когда становится невыносимо, — говорит он, и от того, как он это говорит, у меня начинает болеть горло, что смешно, потому что это не у меня в груди сеть, похожая на второе сердце.
— Как часто это становится чрезмерным? — спрашиваю я.
— Ежедневно, — просто отвечает он. — Иногда ежечасно. Иногда посреди разговора в коридоре, где я должен выглядеть так, будто могу все исправить до обеда.
— И это помогает? — спрашиваю я, кивая в сторону комнаты.
— Иногда, — говорит он, — иногда я просто сижу там, где на стенах нет историй.
— Мне бы это пригодилось, — говорю я. Я говорю это в шутку, но звучит слишком искренне, чтобы отмахнуться.
Он поворачивает руку ладонью вверх. Думаю, он делает это неосознанно; он не понимает, что предлагает. Я вставляю свои пальцы, испачканные краской, в его на мгновение. Он сжимает их, и я чувствую, как успокаивается мой пульс, когда появляется что-то живое, на что можно опереться, а не стена.
— Мы можем вернуться сюда, — шепчет он.
— Сначала покажи мне остальное. — Если мы останемся в этой маленькой комнате, я, наверное, сяду и расскажу ему всю историю про лестничную клетку, и я пока не знаю, хочу ли я быть такой.
Он кивает. Мы продолжаем идти. После третьего поворота я понимаю, что потеряла ориентир в сторону выхода. В моей голове есть карта, но она предназначена для городских кварталов и пожарных лестниц, а не для лабиринта, построенного под домом. На секунду меня это злит — что он построил лабиринт, по которому я хочу пройти, а потом попросил меня довериться ему как нити. Но когда я смотрю, я вижу указатели, которые не для меня — маленькие синие точки на уровне лодыжек на плинтусах, разные узоры для разных маршрутов. Я иду по одному из них, и он приводит мой взгляд к двери с нарисованной собакой. Язык здесь — это не только цифры. Он в картинках, текстурах и звуках. Я откладываю это в сторону, как вор, собирающий ключи.
Мы проходим мимо комнаты, где мужчина с круглым лицом протягивает молодой женщине кружку и ждет, пока она возьмет ее, прежде чем отпустить. Волосы девушки смазаны маслом и расчесаны так, словно кто-то час сидел и вспомнил, как терпеливо обращаться с запутанными прядями. В другой комнате я вижу пожилую женщину с коротко стриженными волосами, ритмично прижимающую ладони к стене, словно пытаясь нащупать в ней сердцебиение. Терапевт стоит достаточно близко, чтобы вмешаться, и достаточно далеко, чтобы не быть зеркалом.
— Они знают, кто я? — спрашиваю я, когда мы сворачиваем в другой коридор.
— Они знают, что ты со мной, — говорит он. — Те, кто читает новости, знают больше. А тем, кто не читает, все равно.
— Представляй меня как Аврору, — говорю я. — Ни под каким другим именем.
— Ты сама затеяла вчерашний спор, — говорит он, и на его губах мелькает что-то, что не совсем похоже на улыбку. — Я усвоил урок.
Я снова слышу виолончель сквозь дверь. На этот раз другая мелодия, и я понимаю, что хочу спуститься сюда одна, посидеть час и послушать, что одновременно невозможно и именно то желание, которое вызывает это место — нежное человеческое желание, которое не попадает в заголовки газет.
Мы подходим к двери, которая не похожа на остальные. Без стекла. Просто узкое окно с защитной пленкой. Он открывает ее ключом и отходит в сторону, чтобы я могла войти первой. Это приемный кабинет. Я знаю, потому что все в комнате выглядит временным: складная койка с чистым постельным бельем, табурет на колесиках, шкаф с замком и табличка с надписью «Инвентаризация проверена при сдаче смены», написанная аккуратным рукописным шрифтом. Люминесцентные лампы выключены; комнату освещает небольшая лампа, отбрасывающая на стену рельефный круг.
— С этого они начинают? — спрашиваю я.
— Иногда, — говорит он. — Иногда они начинают в машине. Иногда на автобусной станции. Иногда в туалете церкви. Где бы ни оказалась первая безопасная дверь.
— Кто решает, кого пускать? — спрашиваю я. — Ты?
— Кто бы ни ответил на звонок, — говорит он. — Потом я утром. Наварро вечером. Рейд, если нужно будет действовать по периметру.
— Ты когда-нибудь говоришь «нет»? — спрашиваю я, потому что мне нужно надавить на него. Мне нужно знать, не является ли слово «нет» оружием, которое он использует не для себя, а для других.
— Да, — говорит он. — Если это поставит под угрозу всех остальных. Если человек у двери — мужчина с полицейским значке, и он расскажет историю о своей обеспокоенности. Если это кто-то, кто не согласится сохранить анонимность других жильцов. — Он смотрит на меня. — Да, — повторяет он. — Если согласие будет означать, что я впущу волка, на которого у меня нет ресурсов, чтобы загнать его в клетку.
— А я? — спрашиваю я, прежде чем успеваю смягчить вопрос. — Кто я?
Он не вздрагивает.
— Женщина, которая может разрушить все это одной картиной, — тихо говорит он. — И человек, наиболее вероятно способный создать пластинку, которая переживет карьеру Колдуэлла. И то, и другое верно. Я все равно пригласил тебя.
— Потому что ты меня хочешь, — говорю я, — потому что мы не собираемся делать вид, что страсть между нами — это всего лишь мелочь.
— Потому что я тебя хочу, — соглашается он, не умалчивая о признании. — И потому что я хочу то, что получается, когда любишь то, что не должен.
Я первая отвожу взгляд. Кроватка аккуратно застелена. На подушке лежит маленькая карточка с надписью крупными буквами: «Вам не нужно рассказывать мне свою историю, чтобы остаться». Я прикладываю большой палец к уголку карточки и чувствую, что бумага шероховатая.
— Ты спасешь их, — говорю я, потому что, если я не произнесу это вслух, это будет лежать у меня в груди, как что-то, что я пытаюсь проглотить целиком.
Он качает головой.
— Мы даем им шанс, — говорит он. — А дальше уже решать им, как копить деньги.
— А что насчет секретности? — спрашиваю я, слыша в своем голосе голос адвоката — взвешенные доводы Нади о соглашениях о неразглашении, штрафных санкциях и арбитраже в его штате. — Зачем скрывать то, что работает?
Он снова смотрит на маленькие черные полусферы по углам, а затем на меня.
— Потому что некоторые люди скорее сожгут это дотла, чем позволят этому работать, — говорит он. — Потому что камера не в том месте превращает девушку в цитату. Потому что такой человек, как Колдуэлл, будет улыбаться, передавая микрофон хищнику, и назовет это недосмотром.
Я тяжело выдыхаю. Волосы на затылке влажные. Я чувствую отголосок вчерашней драки в ногах, и мне кажется, что колени вот-вот подкосятся, когда дверь загрохотала, а его рука закрыла мне рот. Сейчас это воспоминание совсем не помогает. Я прижимаю пальцы к краю койки, пока костяшки пальцев не побледнеют.
— Как же я ненавижу, что понимаю, — шепчу я.
— Тебе неприятно, что ты со мной согласна, — говорит он, и если бы в этом была гордость, я бы ушла. Но ее нет. Есть усталость и осознание того, чего стоит быть правой не в той комнате.
Мы выходим из приемного отделения. Он меня не трогает, а теперь я этого хочу. В этом и заключается извращенность этого нового мира: он мне меньше всего нравится, когда он прав, и больше всего я его хочу, когда он показывает мне то, что защищает, а затем отказывается использовать это, чтобы сделать меня мягче.
Мы сворачиваем в другой коридор и попадаем в помещение, которое заставляет меня остановиться. Потолок здесь выше, а над ним находится стеклянный прямоугольник, из которого льется свет. Сад под световым окном, подумала я, и это действительно так — папоротники, суккуленты и два маленьких дерева в горшках, которые выглядят достаточно старыми, чтобы иметь собственное мнение. Женщина сидит на скамейке, положив книгу на колени и запрокинув голову. Мне потребовалась секунда, чтобы понять, что ее глаза закрыты, и она слушает, а не спит. Свет на ее лице превращает ее в картину из века, когда женщинам приходилось сидеть совершенно неподвижно, чтобы их увидели.