Страница 90 из 133
Раздается стук, затем дверь открывается, и входит Кассиан.
Он в черном; костюм простой и сдержанный, такой, который выглядит безупречно, без лишних усилий. Галстук развязан у шеи, как у людей, которым не нужно притворяться. Он останавливается в дверном проеме и смотрит на меня так, словно видит и платье на мне, и то, что под ним. Он почти не улыбается, но его взгляд приоткрывается.
— Идеально, — говорит он. Меня не смущает этот комплимент. Это утверждение ставит меня в определенную категорию. — Мне почти не хочется делиться тобой со всем миром.
— Тогда не надо, — говорю я, и в ответ получаю скорее пожелание, чем приказ.
Он протягивает руку, словно мы собираемся репетировать представление, и весь мир признает это настоящим. Я принимаю его. Контакт незначительный, но тепло распространяется так же, как звук упавшей чашки разносится в тихой комнате.
Мы идем по тихим коридорам к гаражу. Дом подготовлен к перевозке: свёрнутые вещи и багаж, на ходу даны нестрогие указания. Его водитель там, а машина ждет, словно тень, отполированная до блеска, поглощающего свет. Кассиан останавливается в гараже и жестом дает знак водителю подождать. Верхний свет приглушен; чувствуется запах масла и резины, а также что-то металлическое, что жужжит у меня в зубах.
Он поворачивается ко мне. Воздух между нами сгущается, словно грозовые тучи.
— Последний шанс, — говорит он. — Скажите мне нет.
Мне хочется сказать так много всего. Мне хочется перечислить пункты договора, которые Надя зачитала мне вслух таким голосом, что слово «кляп» звучало как маленькое оружие. Мне хочется отругать его за то, что он преследовал меня в студии, подбросил карточку и принес контракт с условиями. Мне хочется рассказать ему обо всех причинах, по которым я могла бы уйти, и при этом чувствовать себя хорошо, и злиться, и быть свободной.
Вместо этого я позволяю правде выйти наружу другим способом.
— Я не скажу «нет», — шепчу я.
У него выражение лица человека, получившего желаемое и осознавшего, что это желание меняет все. В этом нет триумфа — есть осторожность, хищническая задержка перед прыжком.
Ремень – первое, что расстегивается. Он действует умелыми руками человека, который регулярно выполняет сложные задачи, завязывает и развязывает узлы по причинам, которые детям никогда не приходится объяснять. Кожа ремня теплая на ощупь, когда он обхватывает ею мои запястья. Он все время смотрит мне в глаза; здесь нет повязки на глазах, нет притворства, что я не вижу того, что оставит на мне след.
— Ты хочешь, чтобы я остановился? — тихо говорит он. — Скажи это.
Я не говорю этого вслух. Я закрываю глаза на мгновение и вспоминаю лестничные клетки, кисти под кроватями, то, как я научилась сжимать горло. Я думаю о многих ночах, когда я говорила себе, что больше не буду видна, что я съежусь в углах и буду терпимой. Я думаю о бушующем бульканье в моей груди прошлой ночью, когда он поцеловал меня, и о том, каково это — быть обнятой, быть настолько желанной, что кто-то перерисовывает карту твоей жизни и включает ее в себя.
Я опускаюсь на колени, потому что это движение принадлежит мне. Платье собирается складками у моих бедер, словно прилив, а бетон холодный и честный. Он направляет мою голову рукой, проводя ею по волосам, как художник направляет кисть — двигает тебя туда, где хочет увидеть цвет. Мои губы находят его. Первый привкус — металлический, с оттенком вина, которое он пил раньше, запахом моря, окружающего его дома. Ремень потирает кожу моих запястий, словно обещая что-то, и я сосредотачиваюсь на дыхании через нос в ритме гула гаража, пока он глубоко целует.
Я бы сама такую сцену не написала. Динамика власти очевидна, драматична и вызывающа. Но это также тщательно продуманные мелкие, но важные нюансы: взгляд, которым он меня одаривает, когда ему нужно убедиться, что я все еще здесь; легкое прикосновение его большого пальца между лопатками, когда он меня направляет; отсутствие ложных стартов, отсутствие ощущения, что он может переступить черту и оказаться там, где ему не место.
Он шепчет мое имя, звук, предназначенный для ушей отдельных людей, и я отвечаю единственным языком, который могу найти в темноте: настоящим. Он наблюдает за каждым смыканием моих челюстей, каждым глотком воздуха. Его голос тихий и спокойный, не требование, а указание, смешанное с похвалой. Если власть — это груз, то он несет его как нечто, что может отложить по приказу.
Когда он отстраняется, ремень ослабевает, и он медленными, размеренными движениями продевает кожаную пряжку. Кольцо пряжки скользит по бетону с мягким скрежетом, эхом разносится по гаражу, а затем исчезает. Он подносит мои запястья к своим губам и целует оставленный им красный след, оставляя влагу своего дыхания словно вторую подпись. Его пальцы поглаживают вмятину, разглаживая мою кожу, пока она не согреется; его прикосновение – парадокс: одновременно и признание, и забота.
— Ты дрожишь, — говорит он, скорее с замечанием, чем с обвинением.
— Из-за тебя, — шепчу я. Это искреннее и скромное послание, принадлежащее нам обоим.
Он застегивает рубашку руками, которые продолжают делать вид, что ничего не замечают. Он поправляет мои растрепанные волосы, которые появились под тяжестью мужчины и от движения в гараже. Он помогает мне встать. Теперь мы ведем себя как обычные люди, которые вот-вот выйдут из дома, оставшись незамеченными, благодаря тайному действию, которое только что произошло, и эта тишина почти так же опасна, как и сам акт.
Он легко и непринужденно обходит меня. Никто в машине не заподозрит ничего подозрительного. Ни одна камера не увидит, как минуту назад он удерживал мое запястье в своих руках.
Мы садимся. Водитель плавно трогается с места. Город погружается в вечернюю тьму, огни словно маленькие молитвы. Я складываю руки на коленях и чувствую легкое тепло ремня на запястьях. Платье – приглашение для всех взглядов, а мои запястья – карта всех воспоминаний.
— Вот тут-то ты и скажешь, что я сошла с ума, — говорю я.
— Нет, — отвечает Кассиан после паузы. — Здесь я должен сказать, что у меня есть планы сохранить то, что я ценю, даже когда люди с микрофонами захотят сжечь это ради забавы.
Я прижимаю ладонь к пальцам, которые все еще покалывают, и думаю о том, что значит быть замеченной в комнате, полной людей, которые покупают чувства чеками. Я думаю о том, чего стоит быть заметной и как часто эта заметность приводила к потере чего-то. Я думаю о мальчике в клинике с пустыми глазами и о приюте, где уничтожили мою фреску, потому что я была слишком мала, чтобы защитить ее. Я думаю о том, как далеко я продвинулась, и о личных решениях, которые привели меня сюда.
Машина едет по улицам, где меня знают лишь как женщину на заднем сиденье в течение нескольких часов. Я одновременно и моя, и его, и я сложнее, чем те подписи, которые могут свести нас вместе завтра. Во всем этом есть риск. Есть восхитительная криминальность в осознании того, что мы войдем в общественное место после того, что произошло в гараже, и никто об этом не узнает.
Кассиан бросает на меня взгляд, и я коротко киваю ему. Он кивает в ответ, как человек, получивший приказ защищать, и он будет выполнять его, даже если это станет единственным, что он понимает.
Сегодня вечером мы играем перед публикой. Сегодня вечером мы создаем историю, о которой пресса расскажет утром. Сегодня вечером я несу эхо удара ремня и тихое доказательство того, что я ушла со сцены намеренно. Я осознаю то, чего не осознавала годами: аппетит, власть и опасность, переплетенные воедино. Где-то внутри меня небольшая, но решительная часть меня кивает. Пусть приходят. Я готова встретить все, что они принесут.