Страница 85 из 133
— Ешьте. Тебе понадобятся силы.
Она ухмыляется, и это первая неприкрытая усмешка, которую я вижу, не несущая в себе ничего зловещего.
— На что? — спрашивает она, потому что не позволит мне ответить ей без возражений.
— На встречи, — отвечаю я, подражая ей. — Наварро в десять. После этого — закрытый брифинг. И потому что я собираюсь провести остаток дня, не давая Колдуэллу превратить тебя в марионетку.
Она медленно жует, не отрывая от меня взгляда, словно пытаясь разобрать слова и оценить их искренность.
— Мне пришло еще одно сообщение, — говорит она. — Вчера вечером, после оранжереи. Я его не читала. Не хотела, чтобы оно висело в комнате.
— Хорошо, — говорю я. Я не рассказываю ей о письмах с того же номера, которые у меня на телефоне, о тех, которые Рейд переслал с пометкой «осторожно — живая наживка». Я смирюсь с этим контактом. Я могу контролировать то, что потребляю. Она не брандмауэр. Она здесь не для того, чтобы ее сжигали.
Синяки на ее бедрах притягивают мой взгляд. Мои руки. Моя хватка. Мне должно быть стыдно за то волнение, которое это мне дает. Я протягиваю руку и большим пальцем счищаю крошку с ее губы. Ее рот инстинктивно приоткрывается. Я, как сдержанный мужчина, отвожу большой палец и начинаю разговаривать по телефону.
Рейд: Подготовка к пресс-конференции завершена. Пресс-конференция Колдуэлла через двадцать минут. Мы обеспечили безопасность задних ворот.
Кассиан: Нужно оградить восточный периметр от проникновения посторонних. Я хочу, чтобы наши люди могли свободно приходить и уходить, не будучи сфотографированными и не чувствуя себя в зоне боевых действий.
Рейд: Понятно. Наварро хочет представить на брифинге пример из практики.
Кассиан: Не говорите никаких имен. Мы используем только инициалы и даты.
Она беспокойно теребит край моей рубашки. Боль снова сдавливает ей живот, и она переводит дыхание. Я подвигаю грелку выше. Это такое прикосновение, которое учит тело тому, что кто-то другой на его стороне. Я хочу быть тем мужчиной, который научит ее этому.
Телефон снова вибрирует на стойке.
Рейд: Колдуэлл в прямом эфире через пять минут. Мы следим за происходящим в комнате.
Рейд: Кроме того, сообщение от Джоны пришло на ваш общий почтовый ящик. Он вернется в город на следующей неделе.
Я, прежде чем успеваю сделать вид, что я выше этого, начинаю напряженно каменеть.
Кассиан: Игнорируйте сообщение Джоны. Не вступайте в разговор. Если он приблизится к дому, перенаправьте его в студию в центре города, предложив комиссионные, которые займут всю его неделю. Хорошо заплатите. Сделайте вид, что это услуга.
Я не смотрю на Аврору, когда отправляю сообщение. Я не хочу запоминать, как сожмется ее рот, когда она узнает, что я передвинул фигуры на доске вокруг нее. Она меня возненавидит. Я с этим справлюсь. Но она не сможет одновременно нести бремя Колдуэлла и меня. Моя задача — не дать ей никому от меня оторваться.
— Перестань думать, — внезапно говорит она, не отрывая взгляда от поджаренного тоста, который решила пока не есть. — Когда решаешь спасти кого-то в одиночку, у тебя такое лицо.
Я с трудом выдыхаю, почти смеясь.
— Это мое нормальное лицо.
— Да, — говорит она. — Мне больше нравится, когда ты позволяешь мне помогать.
— Ты и так помогаешь, — говорю я, и меня удивляет искренность моих слов. Да, она действительно помогает. Ее присутствие в комнате подсказывает мне, что нужно помнить не только о карте, но и о тех, кто служит ориентирами на карте. — Ешь свой тост.
— Ты уже это говорил.
Но она говорит, отрывая кусочек зубами и при этом придерживая грелку локтем, как делала это с собой на кухонных столешницах задолго до меня.
Я убираю поднос и ставлю кружку в раковину, потому что даже мелочь наводит порядок. Она соскальзывает со стула и морщится. Я хватаю ее за руку. Она не отталкивает меня.
— В постель, — говорю я. — У тебя двадцать минут, прежде чем мы испортим тебе утро бюрократией. Воспользуйся ими.
— Ты пойдешь меня укладывать спать? — спрашивает она, дразняще пытаясь скрыть проблеск смущения в голосе. Она еще не привыкла к тому, чтобы за ней ухаживали. Она прикрывает это сдержанным смущением.
Я подхожу достаточно близко, чтобы почувствовать жар сквозь рубашку, достаточно близко, чтобы ее рука, сама того не задумываясь, легла мне на ребро. Шрам лежит под ее ладонью, словно вещь, которая всегда была нашей.
— В течение двадцати минут, — говорю я, — я буду принадлежать только тебе.
Чтобы сказать это, когда сенатор говорит на экране, а я не смотрю, нужно заплатить. Я плачу. Она кивает, как будто это был тот ответ, который она хотела получить, и она даже не подозревала, что собирается спросить.
Вернувшись в спальню, она замирает на краю матраса и смотрит на меня взглядом, говорящим: «Не надо из этого делать церемонию»; я и не делаю. Я откидываю простыню. Она заползает на матрас, сворачивается калачиком на боку, прижимает мою подушку к себе и закрывает глаза, словно сон — это то, что она может сделать по частям. Я сажусь на край матраса, наклоняюсь и целую ее в затылок, где волосы еще влажные. Запах мыла и дождя, ее стук по тем доспехам, которые я, проснувшись, собирался снова надеть.
Телефон снова вибрирует. На этот раз я не обращаю на это внимания. Дом дышит. И она тоже. На короткую, невозможную минуту мир сводится к раннему утру в крыле дома на обрыве, к спящей женщине с рукой на моей подушке и ко мне, предпочитающем быть здесь, а не внизу, проводя линии фронта.
Двадцать минут пролетают слишком быстро.
Я беру рубашку со стула, надеваю ее, застегиваю только две средние пуговицы, потому что могу притвориться вежливым, но я не собираюсь наряжаться для мужчины, который обожает камеры. Выходя, я бросаю последний взгляд, потому что я трус в мелочах, по-человечески. Аврора ворочается во сне и издает звук, который не является словом. Я чувствую это всем своим существом, как напоминание о клятве, которую я не произнес вслух.
Глава 36 – Аврора
К середине утра дождь стихает, словно проиграв спор, оставляя землю скользкой и влажной. Все пахнет мокрой корой и холодным камнем. Мне не нужна моя комната, его коридоры или гудящий стеклянный коридор с экранами, на которых вежливыми шрифтами написано: «Мир рушится». Мне нужно место, где много света и ни одного человека, который чего-то от меня ожидает.
Ответ — северная студия. Большинство резидентов на занятиях; помощница заглянула, заметила меня, предложила чай и ушла, когда я отказалась. Тишина здесь искренняя.
Я до сих пор ношу его рубашку, потому что она была ближе всего ко мне, мягкая, и у меня не хватило духу выбрать новую. Рукава закатаны дважды; я все время подворачиваю их повыше, а они все сползают. Мои леггинсы в пятнах от вчерашней тренировки в студии.
На самом лучшем, не шатающемся мольберте стоит чистый холст. Чистота — это ложь; чем дольше я смотрю, тем больше он похож на дверь, ожидающую, когда ее откроют и захлопнут одновременно. Моя рука уже знает, чего хочет.
Я ставлю банку с растворителем рядом с левой ногой и расставляю краски в ряд, не глядя на этикетки: умбра, серый Пейна, травянисто-зеленый, который станет мутным, если я буду его сильно мешать, но засияет, если дать ему «дышать». Когда я в таком возбужденном состоянии, я никогда не начинаю с угля; есть что-то в работе кистью по холсту, что замедляет кровообращение. Северный свет наклоняется и отбрасывает бледную полосу посередине полотна. Она похожа на лестницу.